Здесь живёт любовь

Волшебная палочка

Когда мне было девять-десять лет, мы жили в двухкомнатной квартире на Молодёжной улице – и это было самое счастливое время моего детства.

Я помню, как однажды в мае я шла в школу. Ночью были заморозки, и я увидела все деревья и листья на них в ледяной корочке, как в хрустале. Мне казалось, веточки звенят, касаясь друг друга. Это было какое-то магическое восприятие, волшебное воспоминание.

А ещё, бывало, я забывала ключ от дома и с удовольствием лазила через балкон, так как мы жили на втором этаже.

Я болела редко, но однажды заболела ангиной. Пришлось летом сидеть дома безвылазно целых две недели. Мы с ребятами из двора так соскучились друг по другу, что я сделала лифт на верёвке. Я спускала его вниз, и мои друзья складывали туда всякие подарочки и сюрпризы: кто конфетку, кто печеньку, кто ластик, кто заколочку. У меня накопилась целая кучка таких подарков. Это было очень приятно. Очень.

Много воспоминаний именно из этого времени. Но самые особенные – про лето, потому что летом наш двор превращался в огромный мир для игр. Мы гуляли круглые сутки!

Сейчас я вспоминаю наш двор, и мне кажется, что он был просто огромным. Расстояние от подъезда до подъезда измерялось тормозным путём моих сандалий, когда я каталась на велике.

У нас была своя банда мальчишек и девчонок, с которыми мы играли во всё, что только можно: догонялки, казаки-разбойники, вышибалы, прыгали в резинку (я была чемпионом!), и ещё куча всего.

Чаще всего толпа детей была одна и та же, но однажды… к нам во двор переехала семья с Димкой. У них была машина, у Димки – маленькая сестрёнка и просто поразительное воображение. Оно поражало даже моё собственное незаурядное воображение.

Подружиться Димке удалось не со всеми. Он был очкастый, немного тютя, и у него был велик «Урал», а такой был не у всех. В общем, Димке пришлось прибегнуть к хитрости, чтобы попытаться влиться в нашу тусовку.

– Я знаю, где достать волшебную палочку, – сказал он.

Все ребята вообще от Димки отвернулись – ну кто поверит в такие сказки!

Так получилось, что многие разъехались в то лето: кто в пионерский лагерь, кто-то к бабушкам-дедушкам, и мы с Димкой остались одни во дворе из детей. А поскольку моей страстью были сказки, я поверила Димке сразу. Вот сразу! Только не призналась ребятам – меня бы засмеяли, конечно.

Так, мы с Димкой подружились. Он обещал привести меня к тайному месту, где спрятана волшебная палочка, а я обещала ему дружбу. Это было яркое лето. Мы облазили все деревья в окру́ге и, сейчас я сама удивляюсь, как я не упала тогда ни с одного. Мы часами качались на качелях и болтали обо всём на свете, собирали черёмуху во дворе, гоняли на великах по округе, гуляли вокруг детского садика и на школьном футбольном дворе, собирали какой-то гербарий и делали ещё миллион всяких важных дел.

Но до палочки дело не доходило. У него находились десятки разных причин: то у велика спустило колесо и не доехать, так как ехать надо было за горку, к речке; то его так далеко не отпускает мама; то его забирают на дачу и прочие отговорки.

Я уже была готова крикнуть ему вслед:

– Всё ты врёшь! Нет никакой волшебной палочки!

Но наступал новый день, полный интересных приключений во дворе, и думать, что нет такого девайса, который по одному только взмаху выполняет любые желания, мне не хотелось.

Долго ли, коротко ли – лето прошло. Вернулись остальные ребята, были сорваны астры и гладиолусы в садах, и ребятня пошла в школу. Нас закружил другой круговорот событий.

Но я до сих пор верю, что там, на Молодёжной, где-то через горку ближе к речке, есть волшебная палочка. Точно есть. Я знаю.

Рассуждать запрещено

В школьные годы моими любимыми предметами были русский язык и литература.

Русский язык – просто потому, что он мне давался легко. Знаете, есть люди, которым не обязательно зубрить правила, у них как бы врождённое чувство грамматики и правописания. Вот я как раз из таких людей. Домашку я не делала, мне это было неинтересно, а все диктанты, изложения и прочее я писала без ошибок.

А литературу я любила исключительно из-за сочинений. Ни одного не сохранилось до сего дня, однако я помню – это были довольно пространные, естественно, рукописные творения на несколько листов.

Все остальные школьные предметы не оставили в моей памяти ни следа, равно как нисколько и не пригодились в жизни.

Мой муж каждый раз удивляется, что я ни грамма не петрю в алгебре, но при этом прекрасно веду финансовый учёт, и семейный бюджет всегда в порядке. Но это только к тому, что бухгалтерия, то бишь алгебра, и финансовый учёт – это разные вещи.

Так вот, выплёскивала я свой литературный талант и подростковые гормоны в своих пространных сочинениях, до одного случая. Задали нам писать сочинение на тему замечательного и горячо мной любимого уже тогда произведения М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита». Нетленочка. Особенно для девочки-подростка. История вечной любви. Мне тогда казалось, что никто, вот прям никто, кроме меня, не понимает всю глубину, и чувства, и страсть, и юмор, и иронию, и драматизм, и эпичность этого произведения.

И я написала такое сочинение! Такое! Я выплеснула всё своё незрелое, но совершенно искреннее понимание этой истории на четыре или пять листов с обеих сторон. Как это поняла именно я, как это было важно именно для меня. Это был литературный порыв!

С нетерпением я ждала результатов, то есть оценки учителя. Учительница была пожилая, дородная дама, относившаяся ко всем ученикам одинаково хорошо, с добротой и пониманием. Это было удивительно в то время, так как в начале девяностых жизнь была непростая для взрослого поколения, а также сильна была система, которая, как и любая система, перемалывает учеников больше, чем учит. Учительница русского языка и литературы располагала к себе, и её предметы я любила отчасти и из-за человеческого отношения к нам, буйным подросткам.

Мне влепили четыре с тройкой и дали жёсткую оценку моих трудов:

– Тема произведения не раскрыта, много отсебятины, – сказано это было при всех.

А пять с плюсом и лавры за идеальное сочинение получила девочка Таня из нашего класса. Мама у девочки Тани была педагог в каком-то институте, а сама Таня, кроме того, что, разумеется, читала все заданные произведения от корки до корки, читала ещё и рецензии на эти произведения. Так научила мама, так было правильно в институте – изучать мнения совершенно незнакомых тебе людей и складно излагать это в собственном сочинении.

Сказать, что я оторопела – это не сказать ничего. Я была просто уничтожена. Для меня сочинение – это было как раз изложение собственных мыслей, своего отношения к героям и произведению. Обиднее всего было то, что эту книгу я действительно прочла! Справедливости ради, надо сказать, что не все книги, заданные к прочтению в школе, я действительно читала. Иногда мельком и как раз тогда, когда книга казалась скучной, я читала краткое её содержание – и этого хватало на блестящие сочинения.

К тому, что сочинение о прочитанном мной не раз произведении, о любимой моей книге, об эмоциях, пережитых мной вместе с героями, будет иметь такую оценку, я оказалась не готова.

Учиться стало совсем неинтересно, благо в школе у пятнадцати–семнадцатилетних подростков есть другие увлекательные занятия – вроде встреч с друзьями, тусовок, наряжаний на сменяющие друг друга дни рождения в компании и прочего.

Морали никакой не будет. Так случилось тогда. Учитель была права: в моём сочинении, хоть оно и было пространным и искренним, всё же были и ошибки, и незаконченные мысли, которые неслись вскачь и не слишком заботились о целостности изложения. Следовало перечитать, исправить ошибки, закончить незаконченное и переписать набело. Этого я терпеть не могу, поэтому всё было честно.

Это не был поединок, а зачем-то ожидаемая оценка того, во что я вложила часть себя и верила, что я молодец. Сейчас я понимаю, что ждать оценки своих творческих порывов от других людей не то чтобы бессмысленно – это просто мне не нужно.

Если хочешь выплеснуть – плещи, не задумываясь! Ничья оценка тебе не нужна. Главное, плескать много, разнообразно, от души, в разные стороны!

Тогда уж точно найдётся кто-то, кто скажет тебе:

– Пиши, Надя! У тебя здорово получается!

И я обязательно перечитаю, исправлю ошибки и закончу незаконченное. Так честно.

Кутюрье с Молодёжной улицы

Я ничего не успела. Я не успела с ней наговориться. Да чего уж там, я не успела с ней и поговорить. О ней, обо мне, о счастье, о семье, о красоте, о жизни, о пустяках, о людях, об отношениях, обо всём, о чём говорят с мамами.

Однако она со мной говорила и держала связь, такую важную и такую понятную для любой мамы.

В восьмидесятые годы жизнь в провинциальном городке Советского Союза была плюс-минус одинаковой для всех. Зарабатывали примерно одинаково, мебель покупали ту, что была в мебельных магазинах, то есть примерно одинаковую, одежду носили из одних и тех же магазинов – примерно одинаковую.

Одинаковые новогодние угощения на праздничном столе, украшения на ёлках, детские игрушки, школьная форма, продукты в магазинах, воздушные шарики на Первомай, огородные выходные и поля картофеля с неизменными колорадскими жуками, собираемыми в стеклянные банки.

И всё же жизнь у людей не была одинаковая. Такой парадокс, на любые времена. А всё потому, что люди разные и творят свою жизнь также по-разному. Каждый выбирает, что чувствовать, как поступать, действовать или лежать на диване, цвет платья, кашу или сосиски на завтрак, настрогать привычный всем салат на Новый год или сделать новое блюдо, рецепт которого придумал сам или вычитал в журнале.

Каждый сам конструктор собственной жизни. Невозможно делать всё одинаково.

У кого-то огород образцово-показательный, грядка к грядке, ни единого сорняка – глаз радуется! Фантазия создателя ландшафта на скромных трёх-четырёх сотках поражает: грядки, плодовые кусты, деревья и цветы, цветущие всё лето и осень, размещены с удивительной гармонией.

Кто-то директор рынка или столовой, кто-то вяжет модные пуловеры и варежки с птичками всем домочадцам, кто-то вышивает вручную цветочки на школьном фартуке, кто-то плетёт макраме. Кто-то пишет картины и у него вместо ковра с оленями на стенах булавочками приколоты пейзажи и портреты родных, а кто-то рыбак и морозильная камера его семьи всегда полна рыбы.

А моя мама была кутюрье.

У нас была швейная машинка «Чайка» с ножным приводом и тумбой, которая в сложенном состоянии использовалась как поверхность для складирования чистого белья до момента его глажки. Но когда эта тумба раскладывалась в швейную машинку, комната преображалась в мастерскую настоящего кутюрье!

Царила как будто праздничная суета, повсюду разложены журналы, лежала калька, стопки старых выкроек, мешочки с кучей обрезков тканей, мешочки с пуговицами, шкатулка с разноцветными нитками, ножницы большие и маленькие, и ещё куча всяких аксессуаров. Одним из важных были тщательно собираемые обмылки – остатки от мыла, потому что острым краем этих обмылков выкройка переносилась на ткань.

Магия начиналась всегда одинаково. За несколько дней на машинке появлялись стопки журналов с выкройками. Жемчужиной подобных журналов был немецкий Burda Moden, который достать можно было либо «по блату», либо с весомой переплатой. Его давали «на время», чтобы перерисовать понравившиеся выкройки. Конечно, и разговора не было, чтобы номер был свежий, уж какой был, такому и радовались.

После появления стопки журналов проходило несколько дней, в которые выкройки раскладывались на полу, и мама старательно переносила заветные линии и цифры простым карандашом на кальку.

Потом журналы снова собирались в стопку и откладывались на полку с книгами.

На их место раскладывался обеденный стол, который обычно раскладывали только на праздники. Стол стоял посреди комнаты, как важный гость, и на нём мама расстилала ткань. Бережно она разглаживала складки на ткани и кусочком мыла рисовала линии, перенося их с выкройки.

После всех приготовлений мама садилась за швейную машинку «Чайка», заправляла нужного цвета нитки и проверяла подвижность маховика. И вот, под размеренные нажатия на ножную педаль, монотонное стрекотание машинки и регулярные мамины вскрики вследствие порвавшейся на самом интересном месте нитки, из-под рук мамы выходил шедевр.

Его, конечно, трудно было разглядеть на первых порах, поскольку только мама понимала, что она шьёт в данный момент – рукав, или полочку, или подол. Примерно два-три дня было непонятно. А когда дело уже шло к концу и все детали сшивались друг с другом, был важен итоговый день, даже скорее ночь. Почему-то всегда изделие было готово уже за полночь, когда нас с братом, конечно, укладывали, как обычно, в двадцать один – двадцать два часа.

Зато утром висел готовый отглаженный новогодний костюм, готовое мамино или моё платье, юбка бочонком, вельветовые штаны-бананы, рубашка или леопардовый купальник.

Были пришиты все маленькие пуговички, бусинки, ленточки, мишура по краю платья, заутюжены все аппликации, новогодним дождиком вышиты все снежинки, и на столе стояла готовая корона для снежной королевы или шляпа для мушкетёра с пером для моего младшего брата!

Мои новогодние костюмы Снежинок и, в особенности, Снежной Королевы были всегда самые красивые. Всегда. А вышитая блестящим дождиком рукавичка, в которую нам клали сладкие подарки в детском саду, хранится у меня до сих пор.

Мой образ на выпускной из девятого класса был шедевральной работой настоящего мастера: потрясающее серебристое платье с пышной юбкой-баллоном по колено, рукав по локоть, чёрные лосины и широкий прорезиненный чёрный пояс с большой пластиковой пряжкой.

А ещё у меня была настоящая кожаная юбка шоколадного цвета. Мама перешила папины кожаные штаны, которые ему выдали, когда он однажды поехал на полгода на заработки в арктическую экспедицию.

Когда папа благополучно выполнил свою миссию и вернулся домой, предприимчивая мама решила, что без кожаных штанишек папа-инженер как-то проживёт. И сшила себе потрясающую кожаную юбку-бочонок до колен с вырезом сзади.

Куртку папе мама всё же оставила, она была крутая и служила ему много лет.

Мне было пятнадцать, я требовала модельные туфли, модные белые кроссовки, поездку на Азовское море в Кучугуры с моими друзьями в трудовой лагерь и такую же кожаную юбку, как у мамы!

Надо сказать, что после пошива маминой юбки для меня кожи уже не оставалось, только мелкие обрезки и небольшие кусочки. Я демонстрировала свой подростковый переходный возраст во всей красе, хлопала дверями, ныла и несла какую-то дичь.

Мама была невозмутима, как обои. Однако однажды утром я проснулась и, по обыкновению, увидела готовое изделие. Это была модная, восхитительная, кожаная мини-юбка шоколадного цвета.

Мама нашла решение и кокетку на юбке сшила из ткани того же цвета, что и кожа.

Потому что моя мама – кутюрье.

Потому что она со мной говорила и держала связь, такую важную и такую понятную для любой мамы. Безусловную любовь.

Блюз на выживание

В нашей семье зарабатывала мама. Точнее, до начала девяностых зарабатывали они с папой примерно одинаково, оба работали инженерами. Но когда начались девяностые, инженеры остались не у дел на время перемен, и мама пустилась в предпринимательство.

Папа был инженером-баллистом и не мыслил себя в другом качестве. Ну, просто кто-то – предприниматель, а кто-то – инженер. И это правильно. Но тогда, как известно, перестали платить зарплату во всех государственных учреждениях, а кормить семью было надо.

Родители, как и все в новорождённой России тогда, не понимали, как долго продлится эта ситуация, и было решено, что отец останется работать инженером и ждать своей зарплаты. А деятельная мама начала свой путь предпринимателя. Я помню, как она ездила куда-то и закупала дерматиновые сумки и кошельки. Полагаю, чтобы перепродавать. Видимо, что-то не получилось, и мама стала поднимать свои связи, наработанные в профкоме на КБМ, чтобы нащупать деятельность, приносящую реальные деньги в то непростое время.

Сейчас это по-модному называется «анализ рынка», но тогда это было просто гарантией выживания. Деньги были только у той части населения, которая называлась «новыми русскими». Накачанные молодые «предприниматели» и дельцы с пузиками, все как один в малиновых пиджаках, с золотыми зубами во рту, золотой цепью с палец толщиной на бычьей шее и нелегальным оружием в карманах, стали практически единственной аудиторией, которая была в состоянии платить.

Нажав на свои рычаги, мама взяла в аренду один из давно пустующих залов кафе, который находился во Дворце Культуры «Прометей». По документам это богоугодное помещение называлось «Блюз-бар», и я уверена, что каждый, кто жил в то время в нашем провинциальном городке, знал это заведение. Даже если не был там ни разу, то слышал о нём – это уж точно.

Мама организовывала там любые мероприятия, начиная с тех, которые можно было проводить днём. Новогодние утренники можно было планировать даже несколько раз в день, выпускные праздники, дни рождения, поминки. Всё, что приносило живые деньги и давало работу не только моим родителям, но и другим голодным сотрудникам, которые радостно прибились к кормушке. Мама была неразборчива в своём окружении. Так же как и я спустя много лет. Мы с ней оказались похожи, это я поняла только по прошествии нескольких десятилетий. Чему я рада, честно сказать. Но об этом позже.

Итак, днём проводились приличные мероприятия для детей и взрослых. Массовое мероприятие приносило больше денег. Мама готовила очень вкусно, а также была мастером сервировки и уюта, чему и учила своих сотрудников. А готовить на пять человек или на двадцать пять – разница небольшая, в чашку салат строгать или в тазик. Запросы на анимацию в то время были весьма скромные, хороший стол и приятная компания были предпочтительнее. А также, безусловно, местный диджей и дискотека. У мамы была целая команда таких популярных ребят. Дискотечный серебристый шар под потолком также имелся. Всё «по красоте».

Вечером с восемнадцати до двадцати двух часов проходила дискотека. Иногда в самом начале можно было потанцевать с друзьями и мне. Однако ближе к двадцати часам мама стальным голосом говорила мне:

– Пора.

Это значило, что оставаться здесь более небезопасно.

Ибо подтягивались те самые крутые, в малиновых пиджаках с золотыми цепями. С ними вплывали наряженные девушки с низкой социальной ответственностью, терзаниями о настоящем и мечтами о будущем.

Подобный контингент заполнял всё пространство кафе, вытесняя из-за столиков разгорячённую танцами молодёжь, которая засиделась до вечернего времени.

Меня мама никогда не посвящала в то, что она видела этими вечерами. Только просила не шуметь утром, чтобы она могла выспаться.

Она ничего не боялась и никого не осуждала. Она не брала сверхоплаты, она требовала оплату по прайсу. Большинству из этих крутых мужчин и запутавшихся молодых женщин она служила жилеткой и жалела их, как родная мать. Отчитывала, как детей, за разбои и драки, выслушивала и давала советы. Что бы с тобой ни случилось – оставайся человеком.

Эта маленькая женщина с большими карими, как шоколад, глазами заслужила уважение всех, кто хоть раз сталкивался с ней. Проводить её в феврале тысяча девятьсот девяносто восьмого года пришли многие из тех, чьи зубы, шальные гильзы и украшения она выметала после очередного вечера, кому перевязывала сломанные пальцы после драки и для кого вызывала скорую помощь. Они несли охапки красных и белых роз ей, своей Галине Степановне. Они были искренни в этом порыве. Ведь она была чуть ли не единственная, кто их не осуждал, а пытался понять и видел в них хорошее тоже, то, что сразу не заметишь за малиновой бронёй и наклеенными ресницами.

Как только «Блюз-бар» заработал, финансовые возможности нашей семьи улучшились. Относиться к этому периоду истории можно по-разному, но мои родители приложили неимоверные усилия, чтобы нас с братом не коснулась политическая ситуация в стране и мы ни в чём не нуждались. Поэтому я не помню, чтобы в девяностые у нас в семье не было еды или было нечего надеть. Железный занавес пал, рекой полились заграничные товары, вкусные шоколадки, желанные газировки и жвачки, а также модные шмотки, впрочем, китайское барахло всё же преобладало на рынках. До сих пор помню купленные красные тканевые мокасины с вышивкой на носочке и не помню, чтоб меня это расстраивало. Другого я не знала, бренды были мне неведомы, и оттого не было сожаления от невозможности их купить. Достаток по-советски, Китай тоже заграница.

Мама сделала ремонт в квартире, у нас появилась СВЧ-печь (микроволновка по-современному), новый телевизор, видеомагнитофон и новый холодильник. Мы купили новенькую «шестёрку», и папа в свободное от неоплачиваемой на КБ работы инженера время работал у мамы водителем и закупал каждый день продукты для бара. Он возил её в налоговую и другие государственные учреждения по делам и отчётам кафе, а вечером отвозил маму в «Блюз-бар», дежурил там пару часов, после чего она отправляла его домой, чтобы он мог выспаться и приехать за ней ночью. Делать ему целый вечер в баре было нечего, а работу в КБ с девяти до семнадцати никто не отменял. И такая круговерть была каждый день, каждый месяц – так продолжалось несколько лет.

Я не знаю, как родители восстанавливались после такого насыщенного графика. Но зато теперь понимаю, почему мама с удовольствием возилась на огороде, и думаю, было неважно, что там вырастет из овощей, – здесь она могла быть собой. Она выращивала множество цветов, и ближе к осени при входе на участок всё полыхало оранжевым огнём. Календула, бархатцы, лилии, герберы и георгины навсегда оставили у меня тёплые воспоминания о счастливой маме, которая бесконечно фотографировалась на кодаковский фотоаппарат – «мыльницу», позируя в зарослях этих самых цветов. И всю осень дома у нас стояли живые цветы.

Ещё она заставляла папу летом откапывать из кладовки палатку, спальники, закупала много вкусных продуктов, приглашала нескольких своих подруг, и мы ехали недалеко от города в лес к озеру. Расставляли палатки, готовили шашлыки, мама обязательно купалась в ледяной воде озера и просто светилась. Она хотела, чтобы всем было хорошо. Всегда.

Но не у всех жизнь в девяностые сложилась как у нашей семьи, по большей части время было довольно тяжёлое, никто не учил переобуваться в воздухе, и немногие сумели приспособиться к новым реалиям. Мама видела этих потухших людей, которые вдруг оказались словно в ледяной воде, и им не выбраться самостоятельно. Они были, будто выдернуты из прежней жизни, а в новой их никто не ждал. Таких было полно в её окружении – бывшие сослуживцы, быстро навязавшиеся подруги, другие рандомные люди и даже её младшая сестра, моя тётя, также оказалась в первых рядах.

Мама не разбиралась в причинах, по которым эти люди оказались без работы, а также что они сделали, чтобы исправить такую ситуацию, – она сразу неслась помогать. Чем может. В тот момент этим людям нужна была работа, а маме были нужны сотрудники. Довольно выгодная сделка.

Люди были готовы на всё: мыть полы, готовить еду, докупать еду на банкетах, мыть посуду и даже поработать тамадой, если понадобится, лишь бы получать живые деньги за работу. Тогда как на предприятиях нашего города зарплату выдавали товаром, который там же и производился.

Через некоторое время, когда в «Блюз-баре» работа была налажена, предприимчивая мама стала расширять сферу своего влияния, так сказать. Заведения она открывала в довольно странных местах, думаю, ориентировалась на скопление людей.

Второй бар мама открыла во Дворце Спорта «Заря», где располагался единственный в нашем городе бассейн. Правда, алкоголь продавать ей там не разрешили, что, соответственно, существенно подпортило выручку. Работал этот бар недолго, и мама его тянула только из-за своей сестры, которую там оставила за главную. А моя тётка, как позже выяснилось, вовсе не переживала за выручку, свободно распоряжаясь продуктами во время своих смен. То, что оставалось непроданным в этом непопулярном баре, не пропадало ― тётка предусмотрительно относила всё домой, чтобы кормить семью, как и вовремя получаемую зарплату.

Третьим заведением был магазинчик с окошком выдачи наподобие ларька, который находился в одной из популярных в городе общественных бань. Там продавались те самые, только завезённые в открывшую свои двери Россию, заморские вкусняшки: шоколадные батончики, жвачки, чупа-чупсы, леденцы, разноцветные ликёры, статусный «Амаретто», баночное пиво и водка «Чёрная смерть».