Апреля не будет
Наушники доносили до Ольги каждое его дыхание, каждый шорох одежды на том конце провода. Внутри нее всё медленно, покрываясь ледяной коркой, замирало. Она уже понимала, к чему ведет этот тридцатилетний мальчишка, но была бессильна остановить этот поток слов.
— Тебе сорок два года, Хельга, — безжалостно, словно скальпелем по живому нерву, чеканил голос в динамиках. — Ты старше меня на двенадцать лет. У тебя своя устоявшаяся жизнь в этой Москве, твой муж, твои двое детей. Мои родители никогда, ни при каких обстоятельствах не примут такую женщину в наш дом. Для моего отца это будет несмываемый позор, понимаешь? Такой женщины для моей семьи просто не может существовать в реальности. Поэтому я говорю тебе прямо, открыто, на берегу, пока мы не сожгли друг друга дотла: я никогда тебя не выберу, Хельга.
Слово «никогда» ударило Ольгу прямо под дых, выбив из легких остатки воздуха. Она дернулась, едва не выронив телефон.
— У нашей истории нет и не может быть никакого официального будущего, — спокойно завершал Артур. — Мы никогда не будем ходить под руку по улицам, я не познакомлю тебя со своими друзьями, мы не построим общий дом и не состаримся вместе. Наш предел — это буквы в этом телефоне. Психологическая отдушина, вирт, красивые слова на расстоянии трех тысяч километров. Если тебя устраивают такие правила игры — мы общаемся дальше. Если нет — удаляй приложение прямо сейчас, как только дослушаешь эту запись. Я пойму. Обиды не будет. Выбирай, Хельга.
Аудиозапись щелкнула и оборвалась. В наушниках снова воцарилась оглушительная, мертвая тишина спящей подмосковной спальни.
Ольга сорвала наушники, сбросила одеяло и на цыпочках, шатаясь, словно от сильного головокружения, вышла из комнаты. Ей нужно было пространство. Ей нужно было сделать вдох.
Она заперлась на кухне, села на табуретку у окна и обхватила голову руками. Внутри нее бушевал яростный, разрушительный пожар. Обида, дикая злость, уязвленная женская гордость — всё смешалось в один удушливый, горький ком, который застрял в горле. Ей сорок два года. Она — уважаемый в городе специалист, ведущий терапевт на участке, к которой на прием записываются за недели. Ее ценят коллеги, любят и благодарят пациенты. Она мать двоих прекрасных, здоровых детей, верная, порядочная жена. Ее никто, никогда в жизни так открыто, цинично и безжалостно не вышвыривал за рамки своей реальности. Антон брал ее в жены спокойно, уважительно, как нечто само собой разумеющееся, как равную и достойную женщину. А этот тридцатилетний чужак из Еревана, которого она знает всего три дня по одной черно-белой фотографии, просто провел жирную черту и объявил ее «неформатом». Бракованным материалом, который стыдно показать строгому отцу.
Слезы — горячие, злые, обжигающие щеки — брызнули из глаз. Ольга кусала губы до крови, чтобы не разрыдаться в голос. Ей хотелось немедленно удалить это чертово приложение, разбить телефон о кафельный пол, зайти в спальню, зарыться под одеяло к предсказуемому, безопасному Антону и навсегда забыть эти три дня неонового морока. Антон никогда не говорил ей комплиментов про запястья, но он хотя бы не заявлял ей в лицо, что она — позор для его рода.
Она подошла к окну, прижалась лбом к замерзшему стеклу. На улице кружилась редкая декабрьская изморозь. Город спал, укрытый холодным свинцовым небом, а Ольга чувствовала себя так, словно ее раздели догола и оставили стоять посреди людной площади под ледяным дождем.
Но человеческая психика — извращенная, ломаная вещь. Именно эта безжалостная, хирургическая жесткость Артура, этот его бескомпромиссный отказ парадоксальным образом сработали как самый мощный, запретный триггер. Всю свою сознательную жизнь Ольга была правильной. Послушная дочь, прилежная студентка-отличница, идеальный исполнительный врач, верная супруга. Она всегда соответствовала чужим нормам, правилам и ожиданиям. А сейчас ей открыто заявили: «Ты не подходишь. Тебя не выберут».
И внутри этой тихой, правильной женщины вдруг проснулось что-то темное, дикое, азартное. Яростный, древний инстинкт женского протеста. Самолюбие, раненное прямо в сердце, выдало мощную волну адреналина. Как это — не выберет? Почему? Неужели она способна быть только полезной функцией для стирки рубашек, варки гуляша и проверки уроков? Неужели она не заслужила того, чтобы мужчина сошел от нее с ума, забыв про кланы, бизнес, традиции и волю всесильного отца? В ней вспыхнуло дикое, пугающее желание сломать эту его кавказскую праведность. Доказать ему — и прежде всего самой себе — что она стоит его выбора. Что она сильнее его древних традиций.
Ольга резко повернулась, подошла к кухонному столу и схватила телефон. Ее пальцы, всё еще мокрые от слез, с яростной, глухой силой застучали по экрану, выбивая буквы на клавиатуре.
«Спасибо за честность, Артур, — написала она, чувствуя, как от каждого удара по стеклу внутри натягивается струна. — Но ты слишком много на себя берешь. Ты всерьез решил, что я уже пакую чемоданы и собираюсь лететь в твой Ереван знакомиться с твоим строгим папой? Успокойся. Я замужем тринадцать лет. У меня прекрасный, надежный муж, двое детей и стабильная, сытая жизнь, которую я не собираюсь менять ради мимолетного разговора в сети. Я зашла в это приложение просто развлечься, по глупому совету подруги. Мне твое официальное будущее нужно меньше всего на свете. Так что твои семейные кланы — это исключительно твои проблемы».
Она нажала кнопку «отправить» и замерла, прижав телефон к груди. Сердце колотилось в ушах так громко, что казалось, этот стук слышен во всей квартире.
Ответ пришел через три секунды. Артур словно сидел с открытым чатом, ожидая этого удара, чтобы нанести свой — еще более точный и обжигающий.
«Ого, какая ты бываешь зубастая, Хельга, — в его тексте почти физически чувствовалась эта его фирменная, горькая, мужская усмешка. — Мне нравится, когда ты злишься. Это значит, что я зацепил тебя за самое живое. Раз уж мы во всем разобрались и нам действительно нечего терять — значит, мы можем быть абсолютно свободны друг с другом в этом телефоне. У нас нет будущего, Хельга. А раз его нет, у нас есть только это безумное сейчас. Ты когда-нибудь пробовала жить без оглядки на то, что будет завтра? Просто чувствовать. Здесь и сейчас. Через этот экран».
Ольга смотрела на светящиеся буквы. Пропасть, которую он только что перед ней описал, никуда не делась. Но теперь эта пропасть манила ее своей запретной, головокружительной глубиной. Вызов был принят.
«Не пробовала», — быстро набрала она.
«Тогда я тебя научу, Хельга с морского берега. Если ты, конечно, не боишься сгореть дотла».
Ольга выключила телефон и рваным движением спрятала его под халат. Она вернулась в спальню, легла в кровать и накрылась одеялом до самого подбородка, но ее всю продолжало мелко, лихорадочно трясти от избытка адреналина. Рядом ровно и спокойно спал Антон. Его мир был прочным, как бетонная плита на его складе. А мир Ольги этой ночью окончательно треснул пополам. Она сознательно приняла правила игры тридцатилетнего чужака, не подозревая, что это «честное предупреждение» станет главной, самой страшной ловушкой, из которой она уже никогда не сможет выбраться прежней.
Дорогие мои, спасибо, что проживаете эту историю вместе со мной! «Апреля не будет…» — очень личный, живой роман, и сейчас, на самом старте, ему как никогда нужна ваша поддержка. Каждая ваша оценка, каждый лайк и добавление книги в библиотеку — это огромный толчок для алгоритмов, который помогает роману расти и находить своего читателя.
Моей музе сейчас очень нужны ваши добрые слова и самые теплые объятия. Давайте согревать этот холодный декабрь вместе. Жду вас в обсуждениях! ️
Глава 7. Новогодняя иллюзия
Тридцать первого декабря Москва напоминала раскаленный, гудящий котел, засыпанный белой солью. Праздничная суета, обычно приносящая легкую детскую радость, в этом году казалась Ольге душной, липкой и бесконечно утомительной. Поликлиника закрылась на короткую предпраздничную смену, и последние часы на работе превратились в сплошной бумажный ад: отчеты за четвертый квартал, подписи, сверки списков. Ольга вышла на крыльцо в три часа дня, чувствуя себя так, словно из нее выкачали всю кровь, оставив вместо нее сухую поликлиническую хлорку.
Реальный мир вокруг нее жил по своим законам. Люди тащили из супермаркетов охапки мандаринов, завернутые в целлофан елки, коробки с фейерверками. Все спешили к своим семейным очагам, к накрытым столам, к привычным новогодним огонькам на экранах телевизоров. Ольга тоже шла к своему очагу. В ее сумке лежали две тяжелые банки с майонезом, банка зеленого горошка и соленая сельдь для традиционного салата — Антон строго следил, чтобы новогоднее меню не менялось годами. Всё должно быть как у людей. Правильно. Из года в год.
Но внутри Ольги, под этим слоем привычных обязанностей, жила совсем другая, тайная реальность. Ее карман обжигал телефон. Артур улетел в Ереван еще двадцать пятого декабря, и за эти шесть дней расстояние между ними словно стерло последние остатки ее здравого смысла. Воздушный коридор между Москвой и Арменией пульсировал круглосуточно. Ольга ловила себя на том, что научилась чистить картошку одной рукой, пока вторая сжимала смартфон под кухонным полотенцем.
— Оля, ты майонез нормальный взяла? Жирный? — голос Антона из коридора заставил ее вздрогнуть. Муж собирал в гостиной раздвижной стол, шумно двигая стулья и ворча на расшатавшиеся ножки.
— Да, Тош, шестьдесят семь процентов, как ты любишь, — отозвалась она, не глядя на него. Пальцы быстро набивали сообщение в чат: «Я на кухне. Режу оливье. Вокруг меня тонны еды, а я думаю о том, какая у вас сейчас погода в Ереване».
Ответ пришел через полминуты. Артур словно дежурил у экрана, ловя каждую ее реплику.
«В Ереване плюс шесть, Хельга. Небо чистое, звезды огромные, как виноградины. У нас дома уже человек двадцать — дяди, тети, племянники. Шум стоит такой, что уши закладывает. Отец открыл домашнее вино. Все пьют, смеются, а я ушел на балкон, курю в темноте и жду твоего сообщения. Мне этот праздник на хер не сдался без нашего чата, доктор Хельга».
Ольга опустила руку с телефоном в карман фартука. Сердце сделало глухой, болезненный кувырок, а к щекам прилила горячая кровь. Ей сорок два года. Она мать семейства. Но от этих коротких строчек тридцатилетнего мужчины, написанных на другом конце континента, у нее перехватывало дыхание. «Мне этот праздник на хер не сдался без тебя», — эти слова звучали в ее голове как самая запретная, самая сладкая музыка. Антон за тринадцать лет брака ни разу не сказал ей ничего подобного. Для Антона Новый год был обязательным пунктом в семейном календаре, актом коллективного поедания горячего и просмотра телевизора до двух ночи.
К одиннадцати часам вечера квартира Ольги затихла в предпраздничном ожидании. Стол был накрыт идеальной белой скатертью. В хрустальных салатницах ровными слоями лежала селедка под шубой, оливье, стояла нарезка из сыра и балыка. Денис и Алина, наряженные в новые праздничные худи, сидели на диване, уткнувшись каждый в свой телефон. Антон, чисто выбритый, пахнущий одеколоном, который она подарила ему три года назад, сидел во главе стола и лениво переключал каналы пультом. В телевизоре пели, шутили, взрывали хлопушки — там была своя, глянцевая и чужая жизнь.
— Оля, садись уже, чего ты всё мечешься? — Антон посмотрел на нее через плечо. — До курантов час остался. Шампанское надо открыть, пусть постоит, подышит.
— Сейчас, Тош, я только платье поправлю, — Ольга ушла в спальню.
Она заперла дверь на замок, подошла к зеркалу. На ней было новое платье цвета темного изумруда — она купила его вчера втайне от мужа, потратив половину своей премии. Платье сидело идеально, облегая бедра и открывая тонкие запястья. Она распустила волосы, встряхнула их руками. В темноте спальни, освещенной только уличными фонарями сквозь занавески, Ольга казалась себе незнакомкой. Красивой, опасной, ожившей незнакомкой.
Она достала телефон. Экран загорелся. В чате висело новое сообщение от Артура — длинное, непривычно густое.
«Хельга, я знаю, что ты сейчас садишься за стол со своей семьей. Знаю, что рядом твой муж. Мне должно быть плевать, но меня это бесит до судорог. Я хочу, чтобы под бой курантов, когда этот мир будет орать и пить шампанское, ты думала только обо мне. Закрой глаза на секунду. Представь, что я стою сзади тебя в этой твоей московской темноте. Мои руки на твоих плечах. Я медленно спускаю лямки твоего платья. Твоя кожа теплая, пахнет какими-то зимними духами. Я целую твою шею, эту ложбинку ключиц, которую ты мне так и не показала до конца. Чувствуешь меня, Хельга?»
У Ольги закружилась голова. Текст на экране казался почти осязаемым, он обжигал пальцы. Внутри нее, в самом низу живота, сжался тугой, горячий узел. Ей было страшно от собственной смелости, от того, как легко этот тридцатилетний мальчишка раздевал ее своими короткими, бьющими наотмашь фразами через тысячи километров.
«Я чувствую тебя, Артур», — быстро, ломая ноготь о стекло, набрала она в ответ.
«Ты моя, Хельга, — прилетел ответ мгновенно. — Пусть этот твой Антон сидит там за своим столом и думает, что ты принадлежишь ему. Это иллюзия. Твое тело, твой разум, твои вздохи сегодня ночью принадлежат мне. Под бой курантов я буду пить за твою шею. С Новым годом, мой строгий, сумасшедший доктор».
— Оля! Ну ты где там застряла? Пять минут осталось! — тяжелый стук Антона в дверь спальни заставил ее вздрогнуть.
Ольга судорожно спрятала телефон в карман платья, глубоко вздохнула, пытаясь вернуть лицу спокойное выражение, и открыла дверь.
— Иду, Тош. Платье застегивала.
Она села за стол рядом с мужем. Антон уже разливал игристое вино по высоким бокалам. По телевизору президент говорил правильные, дежурные слова о традициях, семье, мужестве и надежде. Денис и Алина нехотя отложили свои гаджеты, взяли в руки стаканы с соком.
— Ну, с наступающим, — Антон поднял свой бокал, посмотрев на Ольгу своим ровным, спокойным взглядом. — Пусть этот год будет спокойным. Главное — чтобы здоровье было, остальное заработаем. На базе расширение планируют, так что работы будет много.
— С Новым годом, — тихо ответила Ольга, соприкасаясь стеклом своего бокала с его. Звон хрусталя показался ей похоронным звоном по ее прошлой, правильной жизни.
Экран телевизора вспыхнул, раздался оглушительный, победный бой кремлевских курантов. Антон поцеловал ее в щеку — сухо, привычно, как целовал последние десять лет под этот самый бой. Дети закричали: «Ура!», в окно бабахнул первый праздничный салют, раскрасив стены гостиной в ядовито-зеленые и багровые тона.
А Ольга сидела неподвижно, сжимая в руке бокал с играющим пузырьками вином. Ее пальцы в кармане платья крепко, до боли сжимали вибрирующий телефон. Аппарат выдавал короткие, непрекращающиеся вибрации — Артур присылал ей новые строчки из своего далекого, туманного Еревана.
Она смотрела на мужа, на детей, на праздничный стол с оливье, и отчетливо понимала: всё это — картонная, мертвая декорация.
Настоящая, искрящая, обжигающая жизнь происходила прямо сейчас в ее кармане. Она была ментально, физически, эмоционально мертва для этой квартиры. Новогодняя иллюзия благополучной семьи рассыпалась в прах под первыми аккордами праздничных салютов, оставив Ольгу один на один с ее новой, страшной и непреодолимой зависимостью. Двадцать шестой год начался. И пути назад больше не было.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: