Орхидеи для кукловода
У меня не было своей горничной, как у других жен богатых мужей. Вместо нее мне прислуживала железяка вышедшего из моды образца. Наверняка Григорий выдал мне его, чтобы поиздеваться, ведь он не мог не понимать, что мне хочется, чтобы рядом со мной была девушка моего возраста – симпатичная, лояльно настроенная компаньонка, с которой можно обсудить и наряды, и домочадцев (пусть шепотом и в закрытой на ключ комнате).
Нет же, в своей обычной манере он сделал все для того, чтобы меня позлить.
Но муж просчитался. Разнюнившись поначалу, вскоре я привыкла к некрасивому, древнему, но забавному и преданному, как пес, автоматону. Его руки, сверкающие в свете электрических огней, ловко разливали чай по чашкам, убирали на полки забытые по разным углам книги и даже штопали мои чулки. А еще у него был чудесный голос – низкий, гулкий, ни капельки ни скрипучий, почти человеческий. Иногда я плотно зашторивала окна, пряталась в постель и просила Роберта почитать – и он, включив настольную лампу, устроившись на жестком деревянном стуле, принимался за дело. Убаюканная сказками, я засыпала. Мне тогда все время хотелось спать.
Григорий, с его внимательностью, конечно, скоро понял, что происходит.
– Что это с тобой, дорогая? – спросил он. – Ты почти ничего не ешь, выглядишь какой-то бледной и разлюбила гулять.
– Не знаю. Аппетит пропал. Наверно, Мариса экспериментирует с пряностями на кухне. В последнее время она готовит ужасно острые блюда и пахнут они как-то странно…
– Разве? Не замечал… А не беспокоит ли тебя тошнота, дорогая?
– Случается. Должно быть, недобросовестный поставщик отправляет несвежие продукты. Ужасно. Тебе бы стоило разобраться с этим.
– Полагаю, причина совсем в другом.
И он оказался прав, конечно же.
Незамедлительно приглашенный семейный доктор, господин Кандинский, подтвердил догадки. Итак, я была в положении. Подумать только, я должна была стать мамой, у Александры, Алисы и Эмиля появился бы брат или сестра… Да, никто из старших детей не состоял в браке, но по возрасту они сами могли бы стать родителями…
С ума можно сойти!
Это не укладывалось в голове.
Я никак не могла поверить в происходящее.
– Нельзя лежать в постели целыми днями, дорогая, – сказал Григорий. – Тебе нужно двигаться. Дышать свежим воздухом, все в этом роде… Полноценно питаться. Жить нормальной жизнью.
Я раздраженно хлопнула по одеялу.
– Ты не понимаешь. Меня тошнит.
– Так и будет, если ты будешь лежать. Вставай.
Раздраженная жестокостью мужа, я отвернулась.
Но Григорий не отступал. Он никогда не мог оставить меня в покое. Не имея возможности отделаться от его притязаний, я стала выходить в сад. Солнце слепило глаза. Соловьи орали, заглушая шум улицы. Забившись в беседку подальше от домочадцев, я злилась и жалела себя. Новое состояние мне не нравилось. Я не хотела привыкать к тому, что происходило с моим телом. Я все время чувствовала себя больной. У меня не было прежних сил и энергии, хотелось спать и плакать. Обожаемые прежде сласти не радовали, от них тошнота усиливалась. По утрам в комнате приходилось ставить эмалированный тазик – не было уверенности, что я успею добежать до ванной.
К тому же мне было не с кем поделиться. Просто поговорить о том, что происходит. В этом огромном доме, полном народу, я была совсем одна.
По ночам Григорий все так же продолжал приходить ко мне, но эти встречи все меньше радовали. Я с ненавистью вслушивалась в скрип отворяющейся двери. Мне все больше хотелось, чтобы он отстал от меня и дал спокойно поспать. Я старалась не показывать, насколько неприятно стало мне общение с супругом, но он, видимо, понимал это, потому что и сам стал как-то сух и холоден и особенно раздражителен со слугами.
Я не представляла, что стану матерью. Мысль о ребенке вызывала страх и недоумение. Как будто тошнота, усталость и желание спать были с ним совершенно не связаны. Это все было просто какой-то странной новой болезнью, к которой я, обычно крепкая, была совсем не готова. Нужно было потерпеть, и все бы прошло. Но в моей жизни ничего бы не изменилось.
Так мне казалось. Так я чувствовала.
Но все пошло не так.
Ребенок не появился на свет, но и жизнь моя не стала прежней.
Все изменилось, раз и навсегда.
ДЕРЬМО СЛУЧАЕТСЯ
– Доктор прописал тебе чай с мятой, – говорил Григорий, успокаивающе гладя меня по руке. – Ты должна быть разумнее, Ася. Побеспокойся о своем здоровье.
Я пила чай, морщась и едва удерживаясь от того, чтобы фыркнуть. Мне не нравился чай. Не нравился муж. Не нравилась моя жизнь.
Легкая и сладкая со стороны.
Но полная одиночества и печали, как казалось мне.
Возможно, ребенок помог бы мне примириться со своим положением, и со временем я почувствовала бы себя своей в доме Григория… Перестала бы с ненавистью и страхом разглядывать портрет первой жены в гостиной, сумела бы если уж не подружиться, то хотя бы не конфликтовать с падчерицами. Прекратила бы прятаться в спальне или в саду, выходила бы к столу без затаенного ужаса и готовности немедленно кусать и сражаться.
Но этого не случилось.
Однажды, проснувшись поутру на своих розовых простынях, я обнаружила между ног кровь. Болел живот, исторгая то, что должно было перевернуть с ног на голову мой мир. И душа, страдая от смешанного чувства потери и освобождения, изнемогала, не в силах выразить то, что происходило.
Почему это случилось со мной? Что я сделала не так, где допустила ошибку?
Я чувствовала раненым зверем, который стремится забиться в свою нору, чтобы там залезать раны. Вот только норой была спальня в розово-лиловых тонах – комната, которую я ненавидела…
Я ненавидела это место, место, где жила первая жена Григория, место, которое не отвечало моим вкусам и пристрастиям.
Место, где я потеряла первого ребенка.
Но я не могла к нему не привязываться. Ведь именно здесь я стала женщиной, здесь мне снились сны, здесь Роберт своим протяжно-гулким голосом читал сказки, спасая меня от пугающей реальности.
Это двоящееся, противоречивое в самом корне чувство тревожило и мучило меня.
Григорий воспринял новость с потрясающим спокойствием.
– Ты еще молода, Ася, – сказал он. – Такое бывает. Ты не в сказке живешь. Дерьмо случается. Давай, бери себя в руки. Хватит плакать.
Да, я плакала. Несмотря на то, что я не очень хотела ребенка, несмотря на раздражение и усталость от тошноты и прочих физических неудобств, потеря далась мне нелегко. Я всегда считала себя здоровой, хорошей девочкой. Да, конечно, у меня, как у всех, были свои недостатки, но я была хорошей в целом – во всяком случае для самой себя. И вдруг в моей жизни случилось что-то ненормальное, плохое, подлое, что ставило под сомнение саму ценность меня как женщины.
Я знала, что когда мы с Робертом идем за покупками, на нас оглядываются – и отнюдь не из-за вышедшего из моды автоматона. На весеннем балу мне не приходилось пропускать ни одного танца, напротив, из желающих пройтись в вальсе или кадрили выстраивалась очередь. Я была хорошенькой и, если в гостиной присутствовали лица сильного пола, никогда не оставалась без внимания. Я не была кокеткой и не любила любезничать (да это было бы и невозможно, когда я уже была в браке), но поболтать со мной редко кто отказывался.
И тут такое…
В своих собственных глазах из высшей категории я словно перешла в негодный, бракованный товар. Я не умела произвести на свет дитя от законного мужа. Кому нужна такая жена? Зачем она?
Что со мной не так? Где я совершила ошибку?
Ребенок не нужен был мне сам по себе. Но он стал словно доказательством моей нормальности, полноценности. Того, что я не хуже других. Что со мной все в порядке.
Не стоит беспокоиться.
Не знаю, как пошло бы дело дальше, возможно, родись он, я сдала бы его няньке в детскую и заглядывала туда на полчаса в день, а возможно, я стала бы сумасшедшей матерью, не дающей его никому в руки. Мне не случилось этого узнать.
Эта сказка оборвалась в самом начале…
Через полгода история повторилась.
Та же тошнота и сонливость, и усталость, и желание скрыться от людей, ни с кем не встречаться, вот только теперь я уже понимала, что происходит. И ждала это дитя с надеждой и холодной рассудительностью: оно должно было убедить меня в том, что все как полагается, все в порядке.
– Ты очень плохо ешь, Ася, – говорил Григорий, озабоченно хмуря седые брови. – Пей чай, как сказал доктор. Ты легкомысленно относишься к его рекомендациям, девочка моя.
Но я вовсе не была легкомысленна, напротив. Я в точности выполняла все предписания. Подолгу гуляла в саду и пила чай, стараясь не морщиться от раздражающе тягучего вкуса. Я очень старалась и делала все как надо.
Я была такой хорошей.
Но все опять пошло не так. Снова кровь между ног, резкая пульсирующая боль внизу живота, мои злые, полные ненависти к этому миру слезы.
Я плакала, колотя кулаками по розовым подушкам. Все было неправильно, ужасно, чудовищно несправедливо. Мое тело подставило меня. Моя судьба оказалась вовсе на такой, как мне мечталось в серых стенах Эдвардианской школы.
Все пошло наперекосяк.
А Григорий все не мог оставить меня в покое. Он дал мне неделю передышки, и снова отворилась дверь, и заскрипел матрас. Я скрежетала зубами от бессильной ярости: почему он не понимал, что мне нужно время, чтобы прийти в себя? Окрепнув, я бы встретила его в другом настроении.
Жизнь превратилась в постылый ад. Ласки, приносящие смятение и страх. Страх, что все повторится вновь, что мне опять придется пройти через это, пройти дорогой отчаяния и надежды. Ждать, каждый день ждать, мучиться, все потерять, а потом надеяться вновь… Каждый раз за трапезой встречаться глазами с сочувственно-равнодушными взглядами домочадцев. Чувствовать их недоброжелательность и презрительную жалость.
Я не справлялась. Я была не такой, как Виктория.
Она родила троих. Я не могла выносить и одного.
Я успокаивалась и проваливалась в этот чудовищный морок снова и снова.
Раз за разом.
Раз за разом.
Я не могла смотреть на падчериц и пасынка.
Искала в их лицах черты Григория и думала о том, какими бы были мои дети. Похожи ли они были бы на Александру и Алису? Эмиля?
Или только на меня?
Говорят, так бывает.
Они были бы как я.
Мои отражения.
Размноженные в вечность копии.
И Григорий был бы нам совсем не нужен.
Пусть он был бы отдельно, отдельно…
У себя в конторе, на фабрике, в своей спальне.
Где-нибудь подальше от меня.
А я была бы с детьми. Со своими детьми.
Не Виктории, не Григория. Только своими.
Мечта осталась мечтой.
Я стала комком злости и страдания. Словно съежилась в своем горе, свернулась клубочком, никого не подпуская. Алиса иногда пыталась задать какой-то дружелюбный вопрос – я отвечала холодно, вежливо подбирая ничего не значащие, пустые слова. С Александрой я старалась разговаривать как можно реже, зная и чувствуя, что она за словом в карман не полезет и не будет щадить мое оскорбленное самолюбие. Александра была жестока и горда, как отец, она считала себя неимоверно выше окружающих. Эмиль не вызывал у меня уважения, я вообще с ним не заговаривала.
Я старалась ни с кем не сближаться.
В доме, где и без того меня неласково приняли, я сделала все для того, чтобы окружить себя стеной молчаливого отчуждения.
И у меня получилось.
Меня никто не любил. Кроме мужа, конечно. Если то, что он испытывал ко мне, можно, разумеется, назвать любовью.
Я старалась не задаваться такими вопросами.
К этому времени я уже многое понимала. Куда больше, чем после выпуска.
А через полгода случился третий выкидыш.
И он уже не вызвал таких слез, как первые два.
К своему двадцатилетнему рубежу я подошла израненной и очерствевшей. Научившейся отдаляться и не доверять. Научившейся терпеть и пропускать мимо ушей ядовитые шпильки.
Истерзанной и окаменевшей, но так и не осознавшей значение слова «компромисс».
Я не желала находить общий язык с новыми родственниками, угождать и подстраиваться.
Я не желала иметь с ними ничего общего.
Я хотела быть отдельной.
ИСТОРИЯ ЗНАКОМСТВА
И конечно, у меня не получалось.
Да и ни у кого бы не получилось.
Мы жили одним домом. И как ни велик был этот дом, вынуждены были пересекаться – хотя бы за каждой трапезой, но и не только. В доме Григория было принято есть всем вместе, и муж очень не любил, когда кто-то пытался нарушить это негласное правило. Если Эмиль или девочки не спускались к трапезе, в столовой сгущались тучи. Хозяин хмурился, бросал едкие фразы, а после к провинившемуся непременно применялись санкции – девочек могли не пустить на званый вечер, Эмиль оставался без денег. Во всяком случае нарушение порядка не проходило безнаказанным. Глава семьи не выпускал вожжи из рук.
И раздражать отца попусту никто не хотел.
Так что заведенный порядок нарушался редко.
Все шло по наезженной колее.
За столом Григорий следил за тем, чтобы приличия соблюдались. Мне никто не грубил открыто, муж не позволил бы этого. Но я и без того знала, как относятся ко мне родственники. Недружелюбные взгляды и неприязнь скрыть трудно. Особенно ревнивы были девочки. Наверно, они привыкли к тому, что внимание отца целиком принадлежит им… Эмиль менее демонстрировал свое нерасположение, тем более что и сам не мог похвалиться большой любовью папеньки. Однако и он был, мягко говоря, не рад моему появлению в доме. Неравенство этого брака было очевидно…
Из всех одноклассниц я единственная вышла замуж со столь существенной разницей в возрасте…
Впрочем, о том, как сложилась жизнь других учениц Эдвардианской школы, я старалась не думать. Вдруг им повезло больше, чем мне.
Да, разумеется, за столом Григорий не допускал в мою сторону злобные выпады, но он все же не всегда был дома. Иногда муж обедал на фабрике, а порой ему случалось уезжать в длительные командировки… И тогда я оставалась наедине с семьей, вынужденная терпеть завуалированные насмешки и снисходительные замечания.
Если бы хоть кто-то из детей Григория был младше меня! Но все, все они были старше.
Я в этом доме была самой маленькой.
Самой неопытной.
Самой беззащитной.
Странность моего положения выматывала.
Как ни сложны были мои отношения с мужем, но все же отношения с его детьми были еще сложнее. И в том, что я оказалась в такой ситуации, винить было некого… Да, некого, кроме самой себя.
Я старалась не думать о том, что после выпуска у меня был выбор… Я могла бы пойти в гувернантки в уважаемое семейство, у директрисы на примете было местечко. Я всегда была на хорошем счету – достаточно умная, послушная, не склонная дерзить и вступать в дискуссии. Да и странно это было бы в моем положении.
Почти все, что оставили родители, ушло на оплату обучения…
Скорее всего, если бы Григорий не возник на моем пути, именно так все и было бы, и одной маленькой несчастной гувернанткой на свете стало бы больше. Чужой дом, чужое семейство, в котором твое положение чуть выше слуги, но все же никогда не сравняется с положением самой нелюбимой племянницы, заботы о чужих детях, рутина уроков и повседневных дел… Вышла ли я бы когда-то замуж, без приданого, без связей?
Кто бы взял такую невесту? Младший священник? Служка в церкви?
Или помощник приказчика в магазине…
Мое воображение с легкостью рисовало самые мрачные картины. Бедность, теснота, отсутствие своего угла, отсутствие уважения в обществе. Отсутствие малейшей перспективы вырваться, переменить свою судьбу.
Да, что ни говори, но я должна была быть благодарна Григорию. Он избавил меня от весьма печальной перспективы. Можно сказать, облагодетельствовал…
И дурно, очень дурно не ценить того, что он мне дал.
Как бы ни было тяжело, во всяком случае два года у меня была своя спальня… Свой угол… И даже свой автоматон…
Воспоминания уносят в тот день, когда мы познакомились.
Григорий входил в попечительский совет Эдвардианской школы. Позже я узнала, что эту должность он наследовал от покойной супруги. Я совершенно не помнила ее, если она и появлялась в школе, то я была слишком мала. Григорий же бывал раз или два в год – с проверкой или на выпускном балу. Для меня он в то время был не более чем одним из сановных статистов, внушающих трепет призраков, появлявшихся в моем мире в некие особые дни. Трепет – и инстинктивную неприязнь, как любое начальство. Когда намечался визит попечителей, нам полагалось особенно тщательно следить за своим внешним видом, надевать белые передники и убирать волосы в тугие косы с простым плетением – никаких экспериментов. Запрещались шумные игры и пение, мы должны были чинно гулять по саду по выложенным гравием дорожкам, повторять уроки в классной или заниматься рукоделием. Порой для попечителей устраивался концерт, и я, обладавшая недурным голосом, пела в хоре – изо всех сил тянула:
«На рассвете солнце взойдет,
На рассвете вспомянут меня.
Боль моя никуда не уйдет,
Такова уж доля моя»…
Конечно же, я не могла запомнить одного из тех, кто снисходительно взирал из зрительного зала на девочек в накрахмаленных передниках. И я, и он были друг для друга тогда только «одними из» – кто мог знать, что судьбы наши окажутся сплетены впоследствии.
По-настоящему мы познакомились на выпускном балу. Я успела пройтись в кадрили с юным корнетом – молодых людей из соседнего учебного заведения специально приглашали для участия в танцах, – прежде чем была приглашена высоким, статным господином в идеально отутюженном черном костюме, с кокетливой бабочкой на шее. Больше всего запомнилась золотая цепочка от часов, свисавшая из кармана его жилета, и чувство неловкости от прикосновения мужских рук… Мой партнер двигался уверенно, со знанием дела. Он умел танцевать, и это явно доставляло ему удовольствие. Я не могла сказать того же о предыдущем, мне кажется, он стеснялся не меньше меня.
Попечители приглашали выпускниц по традиции. Среди них нередко были их дочери или племянницы.
Меня и Григория ничего не связывало.
Он пригласил меня второй раз.
Голубое платье, в котором я была, веером разлеталось в вальсе.
А через неделю, когда я уже паковала вещи, чтобы навсегда покинуть школу, он появился, чтобы сделать мне предложение.
Место гувернантки в большом семействе выглядело малопривлекательным.
Собственных средств у меня практически не было.
Я вспомнила корнета с выпускного бала, вздохнула и согласилась.
КЛАССНАЯ ДАМА
А теперь, на велосипеде госпожи Криппен, я мчалась по городу, стремясь оказаться как можно дальше от того дома, где прожила два года… Мучительно-одиноких, полных страдания и страсти (почему эти слова так похожи?), внешнего благополучия и затаенного гнева.
По узким улочкам, мимо лавок с разноцветными вывесками, украшенными затейливой резьбой, мимо домов добропорядочных горожан, мирно жующих свой честно заработанный ужин, мимо пустых храмов – кто нынче приносит жертвы старым богам? – и переполненных синематографов: новое искусство собирает толпы поклонников.
Я все время ожидала услышать звук полицейской машины сзади, но этого так и не случилась.
Спина намокла от пота, сердце билось часто и гулко.
Все происходящее казалось нереальным, как во сне.
Да я вообще не думала о том, что делаю.
Просто крутила педали да и все.
Все дальше удаляясь от дома, где жила два последних года.
Маленькая девочка с большими амбициями.
Несостоявшаяся гувернантка, бедная жена богатого человека.
Сначала я крутила педали бездумно, просто инстинктивно пытаясь оказаться как можно дальше от того места, где нахожусь. Но скоро я поняла, что это ни к чему не приведет. Нужно сообразить, куда ехать…
У меня не было ни родственников, ни друзей. Сбережения, которые я откладывала на черный день с тех денег, что давал муж «на булавки», остались дома. Во всем городе – да что там, во всем мире – я была совершенно одна.
И все же, и все же…
Что я видела в этой жизни, кроме дома Григория?
Только Эдвардианскую школу.
Кто был добр ко мне, кто оказывал помощь, когда это было нужно?
Госпожа Адаманте.
Классная дама, наставница, учившая нас завязывать шнурки на ботинках и крахмалить передники, шить и переписывать домашнее задание в тетрадь красивым почерком.
Мой был не слишком хорош, хотя я старалась. Втайне я завидовала ученицам с твердой рукой, выводившим аккуратные, каллиграфически правильные буквы. Я твердила, что такая точность делает девочек похожими на роботов.
Мы всегда стремимся унизить тех, кто в чем-то нас превосходит.
Впрочем, едва ли самый великолепный почерк мог бы мне сейчас помочь. Как и отличные оценки по естествознанию и словесности.
Все это больше не имело никакого значения.
А вот женщина из моего прошлого, женщина, которой я даже написала три или четыре письма за эти два года – имела. Госпожа Адаманте была ко мне очень добра когда-то… Она заботилась обо мне и, говоря откровенно, выделяла из числа других учениц. Она говорила, что я умная. Несмотря на плохой почерк, кривые стежки и не слишком тщательно вычищенные ботинки.
Возможно, настоящий ум проявляется вовсе не в этом.
У нее в комнате всегда могли найти приют те, кому было грустно и одиноко, кто тосковал в условиях закрытой школы. В жизни учениц редко происходило что-то новое, все одно и то же: уроки в классной, прогулки по саду, игры с подругами, приготовление уроков на завтра… Разве что балы да новогодние праздники вносили оживление в монотонную школьную рутину. Нас не выпускали в город. Посещения разрешались по воскресеньям. Девочки, у которых родные жили неподалеку, всегда отчаянно радовались возможности с ними увидеться, но были и такие, к кому никто не приходил, как ко мне. Моя судьба была в руках опекунов, которых я никогда не видела. Живых родственников я не имела, друзей, которым была бы интересно, что со мной, тоже.
В такой ситуации любой человек, проявивший хоть какое-то участие, становится дороже золота. А госпожа Адаманте была очень добра. Когда я как-то поранила руку на уроке домоводства, она привела меня в свою комнату, обработала порез и угостила чаем с намазанными маслом булочками. Она терпеливо выслушивала мои рассказы о прочитанных книгах и снисходительно относилась к нежеланию играть в салочки.
Я не любила шумные игры с большим числом участников. Мне вообще всегда было тяжело постоянно находится в кругу других девочек. Лучшими минутами дня были те, которые удавалось провести наедине с книгой или сбежав ото всех в дальнюю беседку сада. Нужно было улучить момент, когда там больше никого не будет…
Когда я только попала в школу, сад казался мне огромным, гигантским, как настоящий лес. Потом я выучила в нем каждую пядь, знала все тропинки, как свои пять пальцев. Но та, дальняя, увитая плющом беседка была дороже всего моему сердцу. С ней были связаны самые теплые, самые нежные воспоминания. Память о том времени, когда я была почти счастлива…
И как-то еще чудовищно, непредставимо невинна.
В доме Григория в самые лучшие минуты я уже не была такой. В доме Григория меня вечно что-то мучило. Его дети, косые взгляды слуг, он сам. И моя собственная раздвоенность, сладкий ужас перед тем моментом, когда откроется дверь в спальню, когда тяжелое мужское тело опустится на мое и заскрипит матрас…
Нет, в доме Григория я уже не была той маленькой, не ведающей греха Асей, чьи радости и горечи ограничивались школьным забором. Я уже познала другое – и нет, не уйти, никуда мне деться теперь от этого знания…
Я стала женщиной.
Словно змея, скинула шкурку. Одно живое существо погибло, но другое появилось на свет.
И в этом перерождении, этой трансформации неизбежны были потери.
Все свои детские сады, все мечты о какой-то другой жизни я утратила.
Жизнь началась – и она оказалась не такой, какой я ее себе представляла.
Впрочем, сохранить бы ее, любую.
Неважно, неважно.
Я крутила педали и летела вперед – к своей учительнице, наставнице, старшей подруге. Я летела вперед – к своему прошлому.
ШАЛЬ НА ПЛЕЧИ И ЧАШЕЧКА ЧАЮ
Сейчас лето, каникулы и нет занятий. Госпожа Адаманте должна быть у себя дома. Отпуск она проводила в коттедже, доставшемся в наследство от родителей. В учебное время он пустовал. Мне приходилось несколько раз бывать там – за год перед поступлением в выпускной класс мы ездили в театр, и на обратном пути госпожа Адаманте приглашала меня к себе. Уже в этом проявлялась особенность моего положения, наставницу навещала я одна. Со стороны директрисы, впрочем, не было нареканий – я была уже почти взрослой, госпожа Адаманте работала на своем месте много лет. Обычно отношения учениц и учительниц не выходили за пределы школы, но случались и исключения. Жизнь под одной крышей сплачивает, соединяя людей в подобие семьи.