Мыльная опера для душа с оркестром

Они торопились уйти, я тоже подхватила Бонни за ошейник, вдруг он вырвался и со всей силы боднул хозяйку ротвейлерши головой в бок. Та повалилась на землю, выпустив из рук поводок.

– Бонни… – возмущенно начала я, но в это самое время мимо пролетело что-то небольшое, но тяжелое. Это было пластмассовое ведро, наполненное грязной водой. Его уронил тот тип, что мыл окна.

Ведро шмякнулось на асфальт и раскололось от удара. К ногам подступила лужа.

– Ты, урод! – Я задрала голову вверх. – Ты соображаешь, что внизу люди ходят? Ведь убить мог бы…

Тут я отметила, что говорю с пустотой. Никого там, наверху, не было. Тросы, крепления были, но человек на них не висел. Никто не висел. Никого не было. Угу, а ведро само свалилось.

– Скотина! – с чувством сказала я, оглядев залитые грязной водой джинсы. Бонни согласно гавкнул.

Ротвейлерша отбежала в сторону и испуганно смотрела на нас. Улыбаться она перестала.

– Похоже, Бонни спас нас всех от большой неприятности… – Я повернулась к хозяйке собаки, и слова от удивления застыли у меня на губах.

Эта женщина сидела на грязном асфальте и не думала подниматься, у нее просто не было на это сил. Губы ее дергались, зубы стучали, как испанские кастаньеты, глаза едва не вылезали из орбит. Лицо казалось белее листа бумаги.

– Что с вами? – Я сделала шаг и протянула руку, чтобы помочь ей подняться, но она вдруг издала не то вздох, не то всхлип и попыталась отползти от меня в сторону, прикрывая голову руками.

– Спокойно! – сказала я. – Ничего не случилось, все живы и здоровы, Бог миловал… Вставайте же!

Она доползла уже до стены дома, но не сделала попытки встать.

– Что, так и будете валяться в грязи? – Я повысила голос, потому что не понимала причины такого поведения.

Ну, допустим, были на волосок от смерти, так ничего же не случилось. Нужно скорее вставать и уходить отсюда. Помыться, почиститься, ванну горячую принять, если уж совсем плохо. В крайнем случае можно выпить рюмочку чего-нибудь покрепче (хотя Бонни, как все собаки, такого очень не одобряет).

– Хоть бы собаки своей постеснялись, – продолжала я, действуя жесткими методами. Если человека в несчастье жалеть, то он совсем расклеится, а если держаться строго, то человек соберется и преодолеет слабость. С некоторых пор я вообще сторонница жестких и строгих мер. Жизнь, знаете ли, научила. Одна я на свете, заботиться и трястись надо мной некому.

– Эй ты, кинозвезда, иди сюда! – позвала я. – Приводи в порядок свою хозяйку!

Ротвейлерша подошла несмело, тронула хозяйку лапой и лизнула в щеку. Затем плюхнулась рядом с ней на асфальт и затихла.

– Ну, девочки, так не пойдет! – сказала я и в сердцах пнула ротвейлершу ногой.

Она вскочила с грозным рыком и собралась было меня качественно покусать, однако тут на ее пути появилось неожиданное препятствие в лице, точнее, в морде Бонни. И это был вовсе не тот приветливый и шаловливый дамский угодник, с которым она заигрывала несколько минут назад. Теперь перед ротвейлершей и ее хозяйкой стояла грозная машина для защиты и нападения.

Бонни не рычал, он пока еще глухо вибрировал, чуть подрагивая мышцами. Этого хватило и собаке, и хозяйке. Собака скромно потупилась и отошла в сторону, а хозяйка протянула мне дрожащую руку, прося помочь подняться на ноги.

Она и правда была не в себе, я поняла это, подняв ее и прислонив к стеночке. Иначе бы она снова села на асфальт, эта женщина не притворялась, ее точно ноги не держали.

– Проводи… – пробормотала она, – сил нету…

Оказалось, они живут в этом новом доме. Лифт не работал, и до седьмого этажа я тащила ее буквально на себе.

Квартирка оказалась маленькая и какая-то неустроенная. В прихожей не было даже вешалки, так что пришлось положить куртку на картонную коробку. Коробок вообще было в этой квартире множество, они использовались как мебель и как напольные покрытия, даже подстилка для Энджи была сделана из картонной коробки, а поверх брошено старое детское одеяльце.

– Что так смотришь? – пробормотала моя спутница. – Я тут квартиру снимаю. Дом новый, тут раньше никто не жил, мебели нету…

– Да мне-то что… – Я пожала плечами.

Хозяйка с трудом расшнуровала ботинки и прошла в комнату, я – за ней, потому что в небольшой прихожей вместе с двумя крупными собаками не то что стоять, а даже дышать было невозможно.

Я ожидала, что в комнате меня встретит старая раскладушка, прикрытая газетами. Но там стоял диван – новый, приличный, с кроваво-красной обивкой. И еще кресло-качалка – вот то действительно было преклонного возраста, все поеденное жучком. Подозреваю, что хозяйка нашла его на помойке. Больше в комнате ничего не имелось, кроме большой картонной коробки от телевизора, скорей всего, хозяйка использовала ее вместо платяного шкафа. И еще на стене прямо к обоям была прикноплена репродукция – Серов, «Девочка с персиками». С детства ненавижу эту картину!

Она висела в нашей школе в кабинете завуча. Жуткая была тетка, просто садистка. Ей бы на пятьдесят лет раньше родиться, успела бы в концлагере поработать, по велению сердца. Ученики ее боялись до икоты, что младшие, что старшие. Вызовет к себе в кабинет, уставится прямо в душу бледными рыбьими глазами и молчит. Чтобы не сойти с ума, приходилось смотреть поверх ее головы, а там – «Девочка с персиками». На всю жизнь нагляделась!

– Ты как? – спросила я хозяйку квартиры. – Оклемалась? Мы тогда пойдем?

– Думаешь, я ненормальная? – спросила она.

– Ну-у… – протянула я, – нет, конечно. Просто нервная ты очень, от любого пустяка…

– Ведро, которое могло зашибить насмерть, ты называешь пустяком? – закричала она, и тотчас в дверь из прихожей просунулись две морды, чтобы узнать, все ли у нас в порядке.

– Но ведь не зашибло же! – Я махнула рукой Бонни, чтобы скрылся с глаз, не до него сейчас. Он убрался, весьма довольный. Кажется, у них там налаживались отношения.

– Я потому так распсиховалась, – сказала она слабым голосом, – что это не первый случай. Меня хотят убить, это точно…

Та-ак. Что называется, приплыли. И почему, скажите на милость, я вечно вляпываюсь во всякие истории? Отчего мне всегда больше всех надо? Ну, в этот раз, конечно, Бонечка подсиропил мне такую встречу. Если бы он не погнался за ротвейлершей Анджелиной Джоли, мы бы сейчас спокойно сидели дома и пили чай с бубликами.

Но дело не только в Бонни. Я ведь могла не заводить никаких бесед с хозяйкой собаки. Взяла бы Бонни на поводок и пошла себе, сделав ротвейлерше ручкой.

Конечно, вряд ли у кого получится оттащить Бонни от интересующего его объекта, если он этого не хочет. Но я ведь даже поползновения не сделала!

С другой стороны, если бы не Бонни, ведро вполне могло свалиться этой девице на голову. А она у нее и так не в порядке. Смотрит дико, сама какая-то изможденная, опять же коробки эти картонные… И несомненная мания преследования. Ее хотят убить! Да кому она нужна-то со своими картонными коробками!

– Не веришь… – усмехнулась девица грустно, – думаешь, у меня крыша поехала…

– А ты… ты ничего не принимаешь? – осторожно спросила я, оглядевшись.

Пустых бутылок я в квартире не заметила, но вот насчет таблеток… Все же картонные коробки наводили на некоторые мысли.

– Думаешь, я наркоманка? – прямо спросила девица. – Если бы было все так просто! Впрочем, он скоро и до такого додумается, скажет, что я колюсь и за себя не отвечаю, еще в клинику насильно упрячет…

Внезапно она закашлялась, да так сильно, что на глазах выступили слезы.

– Да не бойся ты! – прохрипела она, видя, что я непроизвольно отстранилась. – Это нервное, у меня бывает… ничего, сейчас все пройдет…

– Может, тебе чайку выпить? – проговорила я, с тоской поглядывая на дверь. Кстати, из прихожей доносились возня и довольное повизгивание, у тех двоих дело было на мази.

– И то верно! – оживилась моя хозяйка. – Пойдем на кухню!

Вот на кухне у нее был полный порядок. Новые встроенные шкафчики, большой стол, вся бытовая техника хорошей фирмы. Очевидно, все это хозяйское, и появилось в результате ремонта. Но шкафы были совершенно пустые – пара кастрюль да пластмассовые банки с кофе и чаем, ну еще пакеты с крупой и сахаром.

– Меня Любой зовут, – представилась хозяйка, – ужас, до чего свое имя не люблю! Люба-Любушка, Любушка-голубушка, Любовь-Любаша… и так далее.

– Тебе ли жаловаться, – вздохнула я, – я вообще Василиса. Удружили родители, нечего сказать. Назвали бы какой-нибудь Таней или Маней, все лучше…

– Не говори! – подхватила Люба. – Мама думала, назовет дочку Любовью, так у нее в жизни будет много любви.

– Ну и как? – поинтересовалась я. – Сбылось?

– Какое там! – Она махнула рукой. – Ошиблась мама! Не жизнь у меня, а сплошная черная полоса!

– Ну, уж и сплошная… – усомнилась я, – так не бывает…

Между делом она выставила на стол две большие щербатые кружки, одну с отбитой ручкой, в простую фаянсовую сухарницу насыпала печенья, а сахар подала вообще в обычной стеклянной банке из-под маринованных огурцов.

Есть люди, которые на полном серьезе утверждают, что им совершенно все равно, из чего есть и пить чай. А также все равно, чем укрываться и занавешивать окна. Некоторые идут в таких утверждениях еще дальше и заявляют, что им все равно, в чем ходить – была бы одежда чистая и удобная. Но таких все же не очень много – выходя на люди, следует озаботиться своим внешним видом, чтобы не показывали пальцами и не крутили этими пальцами у виска.

Да и на работе существует дресс-код, начальник может сделать замечание. Так что в офисе эти люди одеты прилично, а дома можно полностью оттянуться – ходить в грязной майке и пузырящихся на коленях тренировочных штанах, шаркать разношенными шлепанцами, а для тепла надевать шерстяные носки, обязательно с дыркой на пятке. И чай они пьют из битых кружек, и салат подают в эмалированном тазике. Никто же не видит!

Скажу сразу, я не из их числа. Я очень большое значение придаю сервировке и декору. И чай из таких битых чашек мне просто в горло не полезет!

Я посмотрела на Любу. Вроде бы с виду нормальная женщина, как же дошла она до жизни такой? Может, все-таки она пьет? Или с головой большие проблемы…

Кофе, разумеется, был растворимый, причем самой захудалой фирмы, вместо чая – дешевенькие пакетики, набитые трухой. Ну, это-то как раз понять можно – у человека трудный период, денег нету. С другой стороны, куртка на Любе была хорошей фирмы, только поношенная, ботинки тоже. И ошейник на собаке дорогой. Стало быть, хозяйка и собака знавали лучшие времена.

– Извини за такое скудное угощение, – сказала Люба, – чем богаты…

Я усовестилась – может, и правда у человека беда, а я тут злопыхаю насчет битых чашек…

– Вот ты смотришь на меня с подозрением, – начала Люба, отпив кофе, – я тебя понимаю, сама бы раньше от такой, как я, шарахнулась.

– Да я ничего… – промямлила я, едва не подавившись коричневым напитком, напоминающим кофе только по цвету.

Однако Любе нельзя отказать в проницательности. Хотя у меня вечно все написано на лице!

– Думаешь, чего я так испугалась того ведра? – продолжала Люба. – Вроде бы случайность… а отчего тогда тот парень пропал?

– Ну… испугался, что и правда ведром попал, и сбежал… – неуверенно сказала я.

– Ага, и как, интересно, он сбежал? По тросам только вниз спуститься можно. Или на крышу… А он снаряжение бросил, оно, между прочим, дорогое…

– Пересидел на крыше, пока мы не ушли, потом все собрал, – сказала я как можно увереннее. – Видит, две бабы горластые, да еще собаки, побоялся с нами связываться, вот и убежал!

– Ну, не знаю… – задумчиво пробормотала Люба, – может, и правда… Хорошо бы во всех случаях так разобраться.

– А ты расскажи! – опрометчиво предложила я. – Авось тебе полегчает…

Нет, ну отчего мне всегда больше всех надо?

Люба отпила кофе и начала обстоятельный рассказ, в котором, откровенно говоря, не было ничего интересного.

Родилась она в маленьком городке, провела там все детство и юность. Жили они с родителями в небольшом деревенском доме, с садом и огородом. В городке были консервный завод, механизированная колонна, где работало большинство мужского населения, две больницы, две школы, автодорожный техникум и медицинское училище. Мама Любы работала в больнице сменной медсестрой, папа водил грузовик.

Когда Любе исполнилось тринадцать лет, отец ее, севши за руль своего грузовика в сильном подпитии, не вписался в поворот на мокрой осенней дороге. Машина перелетела через ограждение и упала в старый песчаный карьер. Пожар удалось потушить быстро – вокруг оставалось еще много песка.

После смерти отца жизнь Любы не очень изменилась, только мама стала еще тише и молчаливее. Вдовство она приняла безропотно, в их городке почти все мужчины не доживали до пятидесяти. Одни, как Любин отец, по пьяному делу разбивались на машинах, другие травились некачественной водкой, третьи прощались с жизнью в результате пьяной драки. Кое-кто умирал от болезней, полученных в результате неумеренного потребления той же водки. Так что Любина мать быстро смирилась со своей судьбой – не одна она такая.

После окончания школы встал вопрос, куда деваться. Выбор у Любы был небогатый: либо – в медицинское училище, либо – ученицей парикмахера. Люба выбрала второе – не могла себе представить, что всю жизнь будет делать уколы и ставить клизмы.

Подружки после школы заторопились замуж – больше в городке было нечего делать. У Любы тоже имелся кандидат – парень из ее класса, его звали Витькой. Мама все вздыхала и говорила, что замуж ей рано. Пока раздумывали, Витьку призвали в армию. Простились по-хорошему, Люба обещала ждать.

Скучно было эти два года. Люба выучилась на парикмахера, работала потихоньку, ходила с подружками в кино и на дискотеку. Но себя соблюдала честно – раз обещала Витьке, что ждать будет, то надо слово держать. Он там жизнью рискует в горячей точке, ему тяжелее, говорила мама, хотя Витьку не слишком привечала.

В этом месте рассказа на кухню явились две наших собаченции. Вид у Бонни был довольный, Энджи тоже загадочно улыбалась. Вот интересно, что она все лыбится? Мне захотелось, как в старом анекдоте, предложить ей съесть лимон.

Бонни положил огромную голову на стол и аккуратно забрал из сухарницы два последних печеньица. Сам есть не стал, а предложил своей даме.

Я вытаращила глаза. Чтобы моя собака отказалась от какой-либо еды? Неужели это любовь?

Люба выпроводила собак за дверь и продолжила рассказ.

Через два года Витька вернулся – чужой и грубый. Рассказывал, сколько у него там было девиц, – врал, конечно, как теперь понимает Люба. Но тогда ей стало очень обидно. Поссорились, Витька начал пить – сначала от радости, что вернулся, потом просто так. В процессе гулянки какая-то сволочь расписала ему Любу такими красками, что Витька пришел в ярость. И главное, все ложь, а он поверил. Тут уж у Любы взыграла гордость, она послала его подальше при свидетелях.

Витька приходил еще некоторое время поскандалить, потом купил мотоцикл и ударился в загул. Девчонок менял каждую неделю, а то и чаще, нарочно приходил в парикмахерскую в Любину смену и начинал кочевряжиться в кресле, так что заведующая даже пригрозила Любе увольнением.

Ночами Люба плакала в подушку по своей неудавшейся жизни. Деться было совершенно некуда. Подружки все повыходили замуж и нарожали детей. Бывшие одноклассники развлекались по-своему. Кто-то женился и поколачивал жену потихоньку, когда она пыталась наложить лапу на его честно заработанные деньги. Кого-то жена уже выгнала, поскольку денег он не зарабатывал совсем. Кто-то по пьянке полез купаться ранней весной и утонул, потому что не выдержало сердце. А один допился до белой горячки и повесился в сарае на дедовых вожжах. Деда давно не было на свете, а вожжи оказались крепкими.

Одним словом, жизнь была беспросветна.

Осенью под ноябрьские праздники случилось неизбежное: Витька разбился на мотоцикле насмерть. И его мамаша, Любина несостоявшаяся свекровь, не нашла ничего лучшего, как обвинить во всем Любу. Она позорила ее на всех перекрестках, приходила в парикмахерскую, называла всеми неприличными словами и призывала на ее голову всевозможные кары. Общественное мнение оказалось на ее стороне – женщина потеряла сына, от горя сама не своя.

Витькин подрастающий братишка регулярно бил Любе с матерью стекла, так что мама закрыла все окна фанерой, чтобы зря не тратиться. И вот, когда Люба всерьез раздумывала, что лучше – утопиться в реке или отравиться ртутью из градусника, в парикмахерскую явился Петр Кондратенко.

Он поставил свой джип так, чтобы было видно из окна, и выбрал Любино кресло. Тут как раз возникла за окном Витькина мамаша и стала орать. В последнее время она ничем другим не занималась. У Любы тряслись руки, постригла она клиента неважно, но он не сказал ни слова, только поглядывал в окно. Та ненормальная в пылу замахнулась палкой и случайно задела машину. Джип негодующе завыл. Витькину мамашу как ветром сдуло, видно, не совсем еще ополоумела, а так просто себя накручивала.

У Петра имелись какие-то дела в их городе, он задержался на неделю и по чистой случайности снял комнату у Любиной матери. Дом у них хоть и выглядел неказисто, но мама содержала его в чистоте, и сад вокруг был хороший. Дело шло к весне, расцветали в саду яблони и груши, как поется в старой песне.

Петр настолько отличался от всех прежде виденных Любой мужчин, что она оторопела. Сильный, уверенный в себе человек, он казался ей полубогом.

Он дал Любиной матери денег на новые стекла. Собственноручно починил ворот у колодца. Он катал Любу на своей замечательной машине, и соседки штабелями падали вдоль дороги от зависти. Он поймал Витькиного братишку, когда тот вознамерился побить новые стекла, и макнул его в дворовый туалет, присовокупив, что если еще увидит паршивца возле Любиного дома, то просто утопит его в этом же самом сортире.

И перед отъездом он позвал Любу с собой. Маме он показал чистый паспорт и пообещал жениться на ее дочери сразу же по приезде в большой город. Мама плакала и собирала Любины вещи. Люба была согласна на все. Уехать в большой город, оставив навсегда родные стены, где ничего не было хорошего, кроме мамы. Забыть все неприятности и никогда больше сюда не возвращаться!