Нейроиндекс 62
Внутри было темно и пыльно. Стеллажи уходили к потолку, многие были пусты — книги сгорели или их растащили. Но кое-что осталось. Надин включила фонарь, прикрывая луч ладонью. Они прошли вглубь, к читальному залу. На столах — раскрытые книги, как будто читатели просто вышли на минуту и не вернулись. Слой пыли в палец толщиной.
— Смотри, — сказала Надин.
На стене читального зала кто-то написал — не баллончиком, а углём, крупными буквами: «МЫ ЗДЕСЬ БЫЛИ. МЫ УШЛИ ДАЛЬШЕ. ИЩИТЕ ЗНАК НА БАРЖЕ. М.»
— Марта, — сказал Алекс. — Та самая.
— Да. Она была здесь. Может быть, год назад. Может быть, месяц. — Надин провела пальцем по буквам. — Она оставляла знаки. Везде.
Они прошли дальше. В углу читального зала, под перевёрнутым столом, Алекс заметил стопку книг. Не библиотечных — личных. Старые дневники, тетради, блокноты. Он открыл одну. Почерк — мелкий, убористый. Тот самый, что в книге у Анны. Хоменский. Или кто-то, кто читал Хоменского. Или кто-то, кто продолжал его дело.
— Возьми, — сказала Надин. — Может, пригодится.
Он сунул тетрадь в рюкзак. Они вышли из библиотеки.
Они пошли вдоль пирсов. И вдруг Надин замерла. Подняла руку. Алекс остановился. Впереди, у дальнего склада, стоял чёрный фургон. Патруль. Двое агентов вышли из него и направились к пирсу.
— Сюда, — прошептала Надин, потянув Алекса за руку.
Они нырнули в открытый контейнер — ржавый, пустой, с выбитым дном. Прижались к холодной стене. Шаги приближались. Голоса — глухие, синтезированные шлемами.
— Порт проверен. Признаков присутствия нет.
— Возвращаемся.
Шаги удалились. Хлопнула дверца фургона. Двигатель завёлся и стих вдали. Надин выдохнула.
— Пронесло. Но они здесь. Ищут.
— Может быть, не нас.
— Может быть. Но лучше не проверять.
Они вышли из контейнера. Пошли дальше. Старые доски скрипели под ногами. Ржавые катера, наполовину затонувшие, лежали у берега, как мёртвые киты. Пустые контейнеры с выбитыми дверями. Битое стекло хрустело под подошвами.
На стене одного из складов — ещё один знак «Колодца». Этот был свежим. Краска ещё не облупилась, не выцвела. А рядом с ним — надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ».
— Подожди, — сказала Надин. Она заметила дверь склада — приоткрытую, с выбитым замком. — Проверю.
Она скользнула внутрь. Алекс — за ней. В углу, под грудой пустых ящиков, они нашли спальник. Консервы. Фонарь с разбитым стеклом. И записку, придавленную камнем.
Надин подняла её. Прочитала вслух:
«Мы ушли дальше на север. Если вы читаете это — значит, вы тоже ищете "Колодец". Ищите знак на барже. Круг, перечёркнутый линией. Если знака нет — значит, нас больше нет. Но вы не сдавайтесь. Марта».
Надин сложила записку. Убрала в карман.
— Марта. Она была здесь. И она ушла дальше. Или... — Она не договорила.
— Значит, «Колодец» существует, — сказал Алекс. — Или существовал.
— Существует. Должен.
Они вышли из склада. Пошли дальше. Алекс чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Не страх — ожидание. Как будто они подходили к краю.
— Если это ловушка... — начал он.
— То мы это поймём. — Надин посмотрела на него. — Если внутри будут агенты — уходим. Если система — уходим. Если что-то не так — уходим.
— А если всё так?
— Тогда мы остаёмся. И сражаемся. Или живём. Смотря что там.
Первый пирс. Пустой. Ржавый катер без знака. Надин посмотрела на него — и на секунду замерла. Потом покачала головой. Дальше.
Второй пирс. Баржа. Старая, ржавая. Надин ускорила шаг — и остановилась. Знака не было. Просто баржа. Просто ржавая посудина, которая никуда не вела.
Надин стояла. Смотрела на пустой борт. И на секунду — короче вдоха — ей показалось, что знак там есть. Выцветший, едва различимый, но есть. Она моргнула — борт был пуст. Показалось.
Молчала. Потом медленно опустилась на край пирса. Свесила ноги над водой. Закрыла глаза.
— Два года, — сказала она. — Я искала это место два года. Координаты, карты, слухи. И вот — пустая баржа. Без знака. Без надежды.
Алекс сел рядом. Он не знал, что сказать. Да и не нужно было ничего говорить. Он просто был рядом. Она чувствовала его плечо — тёплое, живое. И этого было достаточно.
— Там, — сказал он.
Она подняла голову. Дальний пирс. Самый старый, самый разрушенный. Доски проваливались, и там, в конце, сидела она. Старая баржа, ржавая, с облупившейся краской. На борту — выцветший знак «Колодца». Отсюда было почти не разглядеть. Но он был там.
Надин встала. Пошла. Алекс — за ней. Доски скрипели, проваливались под ногами. Вода плескала о сваи. И когда они подошли — она увидела его. Знак. Выцветший, едва различимый, но настоящий.
Над рекой, у дальнего пирса, кружили две чайки. Они не исчезали. Просто кружили. Как будто ждали, когда они войдут.
Надин протянула руку. Коснулась знака пальцами. Потом прижалась к нему лбом. Закрыла глаза. Плечи дрогнули — один раз. Всего один. Она не плакала. Просто стояла так, прижавшись лбом к ржавому металлу.
— Мы нашли, — прошептала она. — Мы нашли.
Алекс встал рядом. Положил руку ей на плечо. Она накрыла его ладонь своей.
Они поднялись на борт. Палуба скрипнула под ногами. Внутри было темно — свет проникал только через щели в обшивке, тонкими пыльными лучами. Пахло сыростью, старым деревом и чем-то ещё — карбидом, как от шахтёрской лампы. Надин включила фонарь. Луч выхватил пустой трюм, заваленный каким-то хламом. В дальнем углу — лестница. Железные ступени, ржавые, уходили в темноту.
Они переглянулись. Надин сделала шаг к лестнице. Алекс взял её за руку.
— Я первый.
— Нет. — Она покачала головой. — Если там ловушка — я знаю, как уходить. Ты — нет.
— А если там опасно?
— Там всегда опасно. — Она посмотрела на него. — Ты идёшь за мной. Если что — бежишь. Не ждёшь. Не спасаешь. Бежишь.
— Я не брошу тебя.
— Знаю. Поэтому я иду первой. — Она сжала его руку. — Доверься мне.
Он хотел спорить. Но вместо этого кивнул. Она сделала первый шаг. Ступенька скрипнула, но выдержала. Она начала спускаться. Алекс — за ней. Свет фонаря плясал на стенах — бетонных, мокрых, покрытых пятнами плесени. С каждым шагом воздух становился холоднее. Запах реки исчез, сменившись запахом земли и старого бетона.
Где-то внизу капала вода — мерно, раз в несколько секунд. И вдруг — голоса. Неразборчивые, приглушённые. Люди. Живые. «Колодец» существовал. И они были здесь.
Надин остановилась. Обернулась. В свете фонаря Алекс увидел её лицо — бледное, напряжённое, но в глазах — не страх. Надежда.
— Слышишь? — прошептала она.
— Да.
— Они здесь. Мы нашли.
Она сделала ещё шаг. И ещё. Голоса становились громче. И в этой тишине, в этой темноте, в этом подземном ходе — они спускались. К тому, что искали. Или к тому, что искало их.
14
Ступени уходили в темноту.
Надин спускалась первой, фонарь в одной руке, вторая скользила по ржавым перилам. Алекс — за ней. С каждым шагом воздух становился холоднее. Запах реки — тина, мазут, гниющие водоросли — сменился запахом земли и старого бетона. Где-то внизу капала вода — мерно, раз в несколько секунд. Капля срывалась, летела в темноту и разбивалась где-то далеко.
— Стоять.
Голос ударил из темноты — низкий, с хрипотцой. Свет фонаря метнулся вперёд и упёрся в мужскую фигуру. Немолодой. Широкие плечи, короткая стрижка, седина на висках. В одной руке — фонарь, в другой — тяжёлый разводной ключ. За ним, в тени, угадывались ещё двое.
— Кто такие?
Надин остановилась. Подняла руки — пустые, без оружия.
— Мы ищем «Колодец». У меня координаты.
Мужчина поднял фонарь выше. Свет скользнул по её лицу, по шраму на виске, по синим волосам. Потом перешёл на Алекса. Долго смотрел.
— Координаты — это одно. А кто поручится — это другое.
— Никто, — сказала Надин. — Только мы сами.
Пауза. Долгая. Слышно было, как капает вода. Мужчина не опускал фонарь.
— Почему вы здесь? — спросил он. — Чего вы хотите?
— Убежища, — сказала Надин. — Мы запустили трансляцию. Нас ищут. Если вы не впустите — мы уйдём. Но мы не сдадимся.
Он перевёл взгляд на Алекса.
— А ты? Чего хочешь ты?
Алекс посмотрел на него. На Надин. На темноту за спиной Кира.
— Закончить то, что начал. И защитить её. Всё.
Кир долго смотрел на них. Потом опустил фонарь.
— Заходите. Но оружие — на стол. И интерфейсы — проверю.
Он посмотрел на Алекса.
— Ты в эмуляторе?
— Да.
— Здесь можешь снять. Порт экранирован — старая клетка Фарадея, ещё с военных времён. При активации эмулятора сигнал не уходит, при снятии — тоже. Проверено. Система не достанет.
Алекс посмотрел на Надин. Она едва заметно кивнула. Он поднёс руку к виску. Пальцы нащупали край пластинки. Холодную. Гладкую. Он потянул. Лёгкое покалывание — и тишина в голове исчезла. Интерфейс загрузился. На внутреннем экране — нейроиндекс 62.7, отклонения 15, статус активен.
Кир кивнул.
— Теперь заходите.
Он повернулся и пошёл вниз.
Надин задержалась на ступеньке. Повернулась к Алексу. Свет фонаря снизу высвечивал её лицо — шрам, синие пряди, глаза. Она смотрела на него долго. Потом привстала на цыпочки и поцеловала — быстро, почти невесомо. Губы были сухими, тёплыми. Пахло дымом — или это осталось с прошлой жизни.
— На случай, если нас там убьют, — сказала она.
— Не убьют.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Она улыбнулась — едва заметно. И шагнула в темноту. Алекс — за ней.
— Меня зовут Кир, — сказал мужчина, не оборачиваясь. — Я старший по охране. Баржа — только вход. Настоящий «Колодец» ниже. Старые бомбоубежища, ещё с гражданской. Система о них знает, но не трогает. Мы не представляем угрозы.
Кир остановился. Свет его фонаря качнулся.
— А теперь — посмотрим.
Лестница кончилась. Они вышли в широкий бетонный коридор, освещённый гирляндами тусклых лампочек, протянутых под потолком. Где-то гудел генератор — низко, утробно. Пахло едой — кашей, хлебом, чем-то тушёным с луком. Из боковых проходов доносились голоса. Детский смех. Женский голос — кто-то звал кого-то к столу. Стук посуды. Скрип половиц. Жизнь.
Алекс переглянулся с Надин. Она смотрела по сторонам молча, но он видел: что-то в её лице изменилось. Напряжение, которое держалось два года, начинало уходить. Не ушло — но ослабло. Как мышца, которую наконец-то расслабили.
Кир провёл их через общую зону. Широкий зал с длинными столами. Десятка три человек — мужчины, женщины, дети. Одежда старая, заплатанная, но чистая. Лица — без интерфейсов. Живые. Настоящие. Никто не сидел, уткнувшись в нейрочаты. Никто не смотрел в одну точку. Они разговаривали. Ели. Смеялись. Молодая женщина с ребёнком на руках кормила его с ложки, и ребёнок размазывал кашу по щекам. Двое мужчин спорили о чём-то над старой картой, разложенной на столе. Парень лет четырнадцати, с выбритым виском и самодельной татуировкой на предплечье — зигзаг, похожий на молнию, — чинил старый радиоприёмник. Увидел Надин и замер. Отложил отвёртку.
— Это она? — спросил он Кира. — Та самая? Что запустила фильм?
— Завтра, Том. Всё завтра.
Парень проводил их взглядом. Надин сделала вид, что не заметила. Но Алекс заметил, как она чуть выше подняла голову.
Им выделили комнату — бывший склад, отгороженный фанерной стенкой. Матрас на полу — старый, но чистый. Лампа на перевёрнутом ящике. Стопка старых книг в углу. Никакого интерфейса. Никаких экранов. Никакой рекламы. Только тишина — глубокая, подземная, какая бывает только в бомбоубежищах. Только гул генератора где-то за стеной. Только их дыхание.
Надин села на матрас. Поджала ноги. Обхватила колени руками — её привычная поза. Алекс сел рядом.
— Я думала, что когда найду «Колодец», всё закончится. — Её голос звучал тихо, без обычной резкости. — Два года. Я искала это место два года. Думала: доберусь — и всё. Финал. Цель достигнута.
— А теперь?
— А теперь я сижу здесь и понимаю: ничего не закончилось. — Она повернулась к нему. — Это только начало, да?
— Похоже на то.
Она положила голову ему на плечо. Волосы пахли дымом костра и рекой.
— Мы вместе, — сказал он.
— Да. Вместе.
Генератор гудел. Лампочка мигала — где-то в проводке был плохой контакт. Где-то наверху, над бетонными перекрытиями, текла Миссисипи. Лето. Июнь. Первая ночь в «Колодце».
Утром их разбудил Кир. Постучал костяшками по фанерной стенке.
— Завтрак. И Марта ждёт.
Он протянул две миски с кашей и чай в железных кружках. Чай был травяной — горьковатый, но горячий. Каша — овсяная, с кусочками сушёных яблок. Алекс ел и думал, что это лучший завтрак в его жизни. Не потому что вкусный. А потому что настоящий.
В общей столовой было светлее, чем вчера — гирлянды горели ярче, и через вентиляционные шахты пробивался слабый дневной свет. За длинными столами сидели люди. Алекс насчитал человек сорок — мужчины, женщины, дети, старики. Сорок живых людей без интерфейсов.
На них смотрели. Не враждебно — скорее с любопытством. Как на гостей, которые привезли важные новости. Молодая женщина с ребёнком — та самая, что вчера кормила его кашей, — улыбнулась Алексу. Старик в углу, с длинной седой бородой и выцветшими голубыми глазами, поднял кружку в знак приветствия. Алекс кивнул в ответ.
Том, парень с татуировкой, подсел ближе. Поставил свою миску на стол — каша в ней уже кончилась, он выскреб всё до дна.
— Это правда, что вы запустили фильм? Тот самый? Kvasco?
— Правда, — сказала Надин.
— Я слышал про него. От старших. Говорили, есть запись. Что там — правда? То, что он говорит? Про циклы, про систему, про всё?
— Правда, — сказал Алекс.
Том кивнул. Задумался. Потом поднял глаза — светлые, почти прозрачные на свету.
— Значит, это правда. Система врёт. Всё это время — врёт.
— Да, — сказала Надин. — Врёт.
Том отодвинул миску. Встал.
— Меня зовут Том. Если что — я с вами.
Он отошёл. Надин проводила его взглядом.
— Кажется, у нас поклонники.
— Похоже на то.
После завтрака Кир повёл их на обход. Не как гостей — как новичков, которым нужно знать, где что.
— Туннели, — сказал он, указывая на тёмные проходы. — Здесь их семь. Три жилых, два складских, один — мастерская, один — запасной выход. Если система нападёт — уходим через седьмой. Он выходит к реке за милю отсюда.
— Система нападала? — спросил Алекс.
— Дважды. Первый раз — десять лет назад. Мы отбились. Второй — пять. Мы ушли в туннели и переждали. С тех пор — тихо. — Он помолчал. — Но после вашей трансляции — может быть, громко.
Он показал им генераторную — старый дизель, который Надин тут же принялась изучать. Склад — консервы, медикаменты, оружие. Оружейную — несколько винтовок, дробовик, обрезы.
— Арсенал небольшой, — сказал Кир. — Но на сорок человек хватит. Если что.
После обхода к Алексу подошёл старик — тот самый, что поднял кружку за завтраком. Алексей. Он был в старом свитере, с длинной седой бородой и выцветшими голубыми глазами, которые смотрели внимательно, несмотря на возраст.
— Ты Молт? — спросил он.
— Да.
Алексей посмотрел на него долго, изучающе.
— Я знал твоего отца. Вернее, слышал. Он строил протоколы синхронизации, как и я. — Он помолчал. — Ты знаешь, как работает система? Не снаружи — изнутри?
— Немного. То, что смог найти.
— Тогда смотри.
Алексей достал из-за пазухи свёрнутые чертежи. Развернул на столе. Схема. Сложная, многослойная, с пометками на полях.
— Вот. Это главный узел. Если его отключить — система ослепнет. На час. Может, на два.
— Почему вы его не отключили?
— Потому что это убьёт людей. Тех, кто на дофамине. Тысячи. Может, десятки тысяч. — Алексей свернул чертежи. — Я нашёл его случайно. В старом архиве, когда работал над протоколами. Он не был нигде записан — просто схема, приклеенная к задней стенке шкафа. Я храню их как напоминание. О том, кем я был. И кем не стал.
Он посмотрел на Алекса.
— Если ты решишь его отключить — ты убьёшь людей. Много людей. Ты готов к этому?
Алекс молчал. Он не знал ответа. Но он знал, что запомнит этот вопрос.
Надин нашла Сару в углу общей зоны. Девушка сидела одна, сжимая в руках блокнот. Надин села рядом.
— Давно ты здесь?
— Месяц. — Сара не поднимала глаз. — Я вырезала интерфейс месяц назад. Сама. Кухонным ножом.
Надин молча показала свой шрам — тот, что на виске. Сара посмотрела. Потом — на свой блокнот.
— Как долго заживало? — спросила Сара.
— Две недели. Кровь шла час. Я думала, не остановится. Прижигала спиртом — не было ничего другого. — Надин помолчала. — Привыкнешь.
— Когда?
— Не скоро. Но привыкнешь. — Она встала. — Я два года как. До сих пор привыкаю.
После обеда Кир проводил их к Марте. Она ждала в библиотеке. Стены — стеллажи с книгами. Пахло пылью, старыми страницами и сушёными травами. Марта сидела в старом кресле. Седая. Со шрамом на шее. Но глаза были живыми.
— Садитесь.
Они сели. Марта смотрела на них долго. Потом сказала:
— Вы запустили фильм. Мы смотрели. Вся община смотрела.
— И что вы думаете? — спросила Надин.
— Я думаю, что вы либо святые, либо смертники. — Марта усмехнулась. — Но это не важно. Важно другое.
Она достала тетрадь. Потёртую, в кожаной обложке. Положила на стол. На секунду — короче вдоха — Алексу показалось, что страницы пусты. Все до единой. Он моргнул — строки вернулись. Показалось. Или нет.
— Это записи Хоменского. Он был здесь двадцать лет назад. Уже старый. Скрывался. И он рассказывал странные вещи. Говорил, что сценарий — не его. Что он списал его с одной страницы. Которую подобрал на пепелище.
— На пепелище?
— Его сосед по коммуналке. Квасинский. Александр Квасинский. Он написал роман. Про Кваско. Про систему. Про циклы. Его назвали сумасшедшим. Он сжёг роман и покончил с собой. Но одна страница уцелела. Хоменский подобрал её. И увёз с собой.
Она подвинула тетрадь к Алексу. Он открыл. Почерк — мелкий, убористый. Тот самый, что в книге у Анны. Страницы заполнены схемами, датами, именами. «Цикл первый». «Цикл второй». «Хранитель». Имя «Квасинский» было обведено несколько раз.
А внизу последней страницы — приписка дрожащей рукой:
«Он говорил, что однажды придёт тот, кто закончит его работу. Не просто покажет фильм. А войдёт в Пустоту. И всё исправит».
Алекс перечитал три раза. И почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Не страх. Узнавание. Как будто он уже знал эти слова. Как будто они ждали его. Он закрыл тетрадь и посмотрел на Марту.
— Хоменский верил, что однажды придёт тот, кто закончит его работу, — сказала Марта. — Он ждал этого человека. Не дождался.
Она смотрела на Алекса.
— Может, дождалась я.
Алекс не ответил. Он сжимал тетрадь в руках и чувствовал, как внутри поднимается что-то новое. Не страх. Не надежда. Знание.
Вечером Марта пригласила их на ужин. Не в общую столовую — в библиотеку. Чай, хлеб, сушёные яблоки. Она сидела в кресле, они — напротив.
— Когда я пришла сюда, — сказала она, — нас было пятеро. Пять человек в сыром бункере. Без еды. Без света. Мы ели крыс. Пили воду из луж. Первая зима — умерли двое. Мы похоронили их под дубом на берегу. Весной дуб зацвёл. Как будто принимал их.
— Почему вы остались? — спросила Надин.
— Потому что снаружи была система. А здесь — свобода. Пусть голодная, пусть тёмная, но свобода. — Она посмотрела на них. — Вы первые, кто принёс сюда надежду. За пятнадцать лет — первые. Не растеряйте её.
После ужина Алекс вышел на палубу один. Солнце садилось. Миссисипи текла — коричневая, широкая, вечная. Над рекой, над старой баржей, всё ещё кружили две чайки. Сорок не было — только чайки. Он посмотрел на них и понял: Kvasco всё ещё здесь. Он ждал.
Он думал о матери. О том, что она, может быть, стояла здесь. До него. До Надин. До всех.
Сзади скрипнули доски. Надин села рядом.
— О чём думаешь?
— О матери. О том, что она могла бы быть здесь. Если бы её не забрали.
— Могла бы. Но она не дошла. А мы дошли. — Она взяла его за руку. — Ты не можешь изменить прошлое. Но можешь закончить то, что она начала.
— Мы можем.
— Да. Мы.
Она повернулась к нему. Солнце подсвечивало её лицо — шрам, синие пряди, глаза. Она смотрела долго. Потом подалась вперёд.
Их губы встретились. Не как на барже — не «на случай, если нас убьют». По-настоящему. Он пах рекой и закатным ветром. Она — лавандой и чем-то ещё, чему у него не было названия. Её рука легла на его плечо. Его — на её талию. Цикады стрекотали. Вода плескала о сваи. Солнце садилось, и небо из оранжевого становилось сиреневым. Где-то внизу, в общей зоне, кто-то заиграл на губной гармошке — тихо, почти неслышно.
Они отстранились — не сразу. Посмотрели друг на друга.
— Вот, — сказала она. — Теперь по-настоящему.
— Да, — сказал он. — Теперь — да.
Она положила голову ему на плечо. Он обнял её. Внизу плескала вода. Сзади, под землёй, жили сорок человек.
Позже, в своей комнате, они лежали на матрасе. Генератор гудел. Лампочка мигала.
— Если придётся уйти? — спросила она.
— Уйдём вместе.
— Если придётся сражаться?
— Будем сражаться.
— Вместе?
— Вместе.
Она прижалась ближе. Он обнял её. Где-то наверху текла Миссисипи. Лето. Июнь. Первая ночь в «Колодце».
В библиотеке Кир стоял у двери. Марта сидела в кресле, перебирая страницы тетради. Она положила на неё руку — и на секунду Киру показалось, что тетрадь теплеет. Он моргнул. Нет. Просто свет. Просто усталость.
— Ты думаешь, это они? — спросил Кир.
— Не знаю. Но тетрадь их узнала.
— Тетрадь не может узнавать.
— Может. — Марта закрыла тетрадь. — Ещё как может. И ты это знаешь.
Кир ничего не ответил. Вышел. Марта осталась одна. Она смотрела на тетрадь и думала о том, что Хоменский ждал двадцать лет. И, кажется, дождался.
15
Они вышли на поверхность на третий день.
Не потому что не могли раньше — просто не хотелось. Под землёй было темно, но безопасно. Там гудел генератор, там были люди, которые не задавали вопросов. Но Надин сказала: «Надо выйти. Проветриться».
Люк открылся с тяжёлым скрипом. Свет ударил в глаза — июньский, белый, почти ослепительный. Алекс зажмурился, поднял ладонь. Надин стояла рядом, щурилась, но не отворачивалась.
— Я думала, что больше не увижу солнца, — сказала она.
— Ты видела его три дня назад.
— Это было в другой жизни.
Они выбрались на палубу старой баржи. Баржа стояла у пирса, наполовину вросшая в илистый берег. Доски были старыми, с выщербинами, но у самой воды они держали вес. Они сели на край, свесили ноги. Вода была близко — тёплая, коричневая, пахнущая тиной и рекой.
Над водой, у самого горизонта, кружили две чайки. Алекс посмотрел на них и почувствовал странный холод. Чайки всё ещё были здесь. Kvasco ждал.
— Здесь я впервые за два года чувствую себя в безопасности, — сказала Надин.
Она смотрела на воду. Не на него. Потом закрыла глаза и вытянула ноги — длинно, до самого края палубы. Пальцы почти касались воды. Она не отодвинулась. Просто сидела так, подставив лицо солнцу.
— Я не думала, что когда-нибудь скажу это. Что буду сидеть на старом корыте и чувствовать, что я дома.
— Ты дома? — спросил Алекс.
— Не знаю. Может быть, не дом. Но что-то близкое.
Они сидели молча. Вода текла мимо, облака плыли над головой. Где-то кричали чайки. Ветер нёс запах травы и тёплой реки.
Алекс оглянулся на баржу. На ржавой трубе сидели две сороки. Чёрные, с синеватым отливом. Они смотрели на него. Не мигая. Он посчитал: сорок стало четырнадцать. Скоро счёт закончится. Но он не знал, что будет после. И это пугало его больше, чем сам счёт.
Он думал о том, что система мертва. Или почти мертва. Трансляция шла. Люди видели лицо Kvasco. Но что дальше? Они не знали. Они просто ехали на север, пока не нашли это место. И теперь сидели на старой барже и смотрели на реку. Как будто война уже кончилась. Но он знал: война только начиналась.
Через час к ним присоединились остальные.
Сначала пришёл Том. Он вылез из люка, прищурился и направился к ним. Следом — Сара. Она расстелила на палубе старое одеяло. Потом появилась Лора с Микой — мальчик бежал впереди, размахивая деревянной машинкой, и чуть не свалился в воду. Лора поймала его за капюшон.
Потом вышел Кир с кружкой чая. Сел на перевёрнутый ящик, прислонился спиной к ржавой трубе. Он смотрел на реку и молчал. Алекс заметил, как его пальцы сжимают кружку — не от холода. Он тоже ждал.
Алексей пришёл последним — с гармонью. Он не сказал ни слова. Просто сел в углу, где солнце падало на старые доски, и заиграл. Лёгкую, почти танцевальную мелодию.