Переночевав у родителей Мигеля, они продолжили путь, вернувшись на межштатную автомагистраль. По местной радиостанции сообщали о разорительной засухе. Марго и не осознавала, как сильно любит солнце – вечное сияние Лос-Анджелеса, – пока не переехала в Сиэтл с его серостью и длинными холодными днями. В детстве наполненное светом небо угнетало своим постоянством; ее гардероб почти полностью состоял из шорт и футболок, что наводило тоску. Такая одежда и жара отлично подходили для выходных, только Марго с мамой допоздна работали на рынке шесть дней в неделю, и времени на отдых никогда не оставалось. И теперь, созерцая выжженную солнцем растительность на фоне безоблачного голубого неба, Марго упивалась их теплом и светом, словно сбежавший из тюрьмы заключенный.
Несколько часов спустя, когда они выехали на шоссе 101, солнце начало свой тягучий спуск, окрашивая небо в приглушенный синий цвет, который ближе к горизонту превращался в насыщенно-розовый, на западе переходящий в ослепительно-оранжевый. Около получаса они плелись в колонне других машин, в которых виднелись типичные для Лос-Анджелеса физиономии – скучающие, с пустым, потухшим взглядом, – и, наконец повернув на Нормандия-авеню, двинулись по шумным улицам родного Корейского квартала. Мимо проносились знакомые скопления вывесок на корейском, торговые площади, люди: родители, одной рукой держащие детей, а другой – сумки с продуктами, сгорбленные старики в шляпах, медленно ковыляющие по улицам, подростки в мешковатых штанах и с рюкзаками.
– По-моему, я здесь никогда не бывал, – сказал Мигель, с любопытством оглядываясь.
– Ты же вроде несколько раз приезжал в Лос-Анджелес?
– Ага, но обычно лишь проносился по стандартному туристическому маршруту: в Санта-Монику, Венецию, Беверли-Хиллз, в центр.
– Ну, в общем-то, в Корейском квартале нет ничего примечательного, кроме разве что еды. Хотя сейчас все меняется. – Марго рассказала, что за последние годы предприниматели понастроили игровых площадок, многоэтажек, отелей и ресторанов для гламурных и богатых. – Так странно, кому тут может быть интересно?
– Просто квартал считается экзотическим, вот и все. Людям нравится экзотика. Это называется «спуститься на дно» – богачи нисходят к беднякам забавы ради.
Марго покачала головой.
– Мне никогда не нравилось отличаться. В детстве я мечтала о всем том, что видела по телевизору: о посудомоечной машине, нормально закрывающихся окнах и заднем дворике.
– У вас разве не было двора? Даже у бедняков они есть, Марго! Такие, знаешь, с бельевыми веревками, петухами и хромающими собаками. – Мигель улыбнулся, и Марго рассмеялась.
– Мы жили в квартире, где сейчас живет мама. У нас никогда не было своего дома.
Как раз в этот момент они подъехали к маминому многоквартирному дому – неприметному трехэтажному зданию с серой штукатуркой и решетками на окнах первого этажа. Впереди росли большие агавы, напоминающие усталых охранников. Мама жила на втором этаже в двухкомнатной квартире с небольшим балконом на северной стороне, выходящим на переулок и другое, почти идентичное здание.
– Посидим немного? – попросила Марго. Откуда-то из глубины всплыло привычное смущение, развившееся в детстве, когда она приводила домой одноклассников для работы над групповыми заданиями. Ни Марго, ни мама никогда не устраивали вечеринок и не приглашали никого в гости просто так. Как бы мама ни старалась поддерживать чистоту, квартира всегда казалась жалкой и неаккуратной, больше похожей на чулан для вещей, сна и ссор, чем на родной дом. Однако разве мама могла позволить себе что-то получше?
Местность столь отличалась от района Марго в Сиэтле – с зелеными деревьями, открытым небом и окнами без решеток, – что она устыдилась дома, в котором выросла. Не то чтобы у нее не было проблем в Сиэтле, просто они не так бросались в глаза – ее по-прежнему переполняли сомнения, она с трудом сводила концы с концами и боялась ходить одна по темным улицам, постоянно оглядываясь через плечо. Может, именно поэтому она не могла смело идти вперед, оставив прошлое позади – жизнь приучила ее всегда оборачиваться. Не глядя вперед, она спотыкалась и падала.
Мигель коснулся ее руки, пытаясь успокоить.
– Хочешь еще раз ей позвонить? У нее есть мобильный?
Марго глубоко вздохнула, собираясь с силами, и отстегнула ремень безопасности.
– Есть, для экстренных случаев, но он постоянно выключен. Это телефон-раскладушка, и мама не умеет проверять голосовую почту.
– Кошма’г! – возмутился Мигель, комично изображая французский акцент.
– Да уж, в плане технологий она живет в каменном веке. К тому же не умеет читать по-английски, а теперь еще и зрение испортилось. Я плохо знаю корейский, чтобы ей помочь. Мы из-за этого постоянно ругаемся.
Сколько же времени потратила Марго, пытаясь что-то объяснить маме по-корейски? Счета за коммунальные услуги, как управляться с пультом, полис автострахования. Слова с трудом выкатывались изо рта, как камни. В такие моменты Марго почему-то всегда срывалась и начинала кричать на мать, как та часто делала много лет назад, ругая дочь за плохое поведение – когда та опаздывала, пропускала церковную службу и даже когда болела и нужно было вести ее в больницу.
Однажды мама закричала: «И где я возьму деньги на больничные счета? Ну почему ты себя не бережешь?» У нее не было времени на сочувствие. Ей всегда нужно было куда-то бежать, что-то делать. Если остановится – утонет.
– Ты не подождешь в машине? – попросила Марго Мигеля.
Сломанная входная дверь пронзительно скрипнула, а затем громко захлопнулась за спиной. Затаив дыхание, Марго поднялась на второй этаж по темной сырой лестнице, пропахшей мокрыми носками и старой краской, и постучала в родную квартиру. Дверной глазок был пустым и темным.
Привычным движением Марго провернула ключ в замке, который оказался не заперт, а затем опустила ручку. Большую часть детства она боялась того, что было за этой дверью, но вовсе не из страха, а из презрения и злобы – презрения к матери, к ее ужасному английскому, презрения к нищете, к отсутствующему, сбежавшему отцу-трусу; презрения к затертой, разваливающейся на части мебели; презрения к себе, к своей жизни. Марго хотела, чтобы весь мир исчез, чтобы он сгорел дотла.
Дверь отворилась, и в нос ударил запах гнилых фруктов – резкий и удушающий, – накрывший ее, словно цунами. К горлу тут же подступила тошнота. Марго зажала нос рукой и включила свет. На полу валялась разбитая статуэтка Девы Марии, на кофейном столике были разбросаны туристические брошюры, и во всем этом родном хаосе на ковре лицом вниз лежала мама – правая рука вытянута вперед, левая прижата к телу, на ногах бежевые капроновые носки.
Позже Марго вспомнит пронзительный вопль и поймет, что кричала она.
Она рухнула на колени. Коридор заливало мягкое янтарное сияние заходящего солнца. Лицо вспыхнуло, и Марго прижалась лбом к полу, почувствовав кожей холодную головку гвоздя. Внезапно чьи-то руки схватили ее за плечи, помогая подняться. Шатаясь, на слабых ногах они с Мигелем спустились вниз и вышли на улицу.
Солнце скрылось за горизонтом, и небо превратилось в огромный лиловый синяк – жестокий свет оставил свой след.
Марго сидела прямо на перекошенном бордюре дороги, обняв колени и уронив голову на руки. Рядом примостился Мигель. Икая сквозь слезы, она жадно хватала ртом воздух.
Может, следовало проверить пульс? Может, не надо было звонить в полицию? А вдруг мама просто сильно ушиблась или пьяна? Нет, она никогда не пила, и люди без сознания не лежат на полу вот так, лицом вниз. К тому же Марго была невыносима мысль вернуться в ту комнату – к мертвому телу, к тошнотворному запаху. Вот и повидалась с мамой после почти года разлуки.
Там, на полу гостиной, лежала омма?[3 - Мама (кор.).]. Ее голова. Ее ноги.
Вдалеке завыли сирены, становясь все громче по мере приближения. Марго направила врача «Скорой помощи» и двух полицейских в квартиру, оставшиеся двое начали ее расспрашивать. Она ужаснулась от того, как мало могла рассказать, но сообщила общие сведения о жизни матери – что та целыми днями работала на рынке и ходила в церковь.
Некий коренастый кореец лет шестидесяти – возможно, хозяин дома или уборщик – довольно долго разговаривал с полицейскими, затем закурил на тротуаре рядом с несколькими любопытными, привлеченными мигалками.
Ее тело в черном мешке увезли на носилках. Ее звали Мина. Мина Ли.
Она была матерью Марго.
Мина
Лето 1987 г.
Мина вышла из самолета прямо в пекло с твердой уверенностью, что совершила роковую ошибку. Однако пути назад нет. Вселенная раскрыла свою пасть и поглотила ее. Но разве с ней такое впервой?
Она напомнила себе, что международный аэропорт Лос-Анджелеса гораздо организованнее и безопаснее, чем в Сеуле или любом другом большом городе, и постаралась отогнать воспоминание о кричащей, плотной толпе, в которой потеряла родителей, когда они бежали на юг во время войны. В голове пронеслось, как ее маленькие ручки пытаются ухватить руку матери, как ее сносит потоком тел и в какой-то момент она теряет родителей из виду. Кругом чужие лица, искривленные страданием и болью, повсюду лежат мертвые, упавшие старики и обессиленные голодом люди, которым больше не за что бороться.
В груди отчаянно колотилось сердце, Мина пробиралась к выходу из аэропорта сквозь шумную толпу, как тогда, в далеком детстве. И как тогда – в одиночестве.
Поток людей двигался в одном с ней направлении; друзья и родственники с улыбками обнимались, целовались, мимо чинно проплывали бизнесмены в серых и темно-синих костюмах. Мина теперь была в другой стране – чужая, одинокая. Сердце колотилось, дыхание сдавило, прошиб холодный пот. Что, если она упадет в обморок, не успев выйти?
По документам Мина Ли приехала на месяц в отпуск, в гости к подруге с работы. Она всегда мечтала побывать в Америке, посмотреть достопримечательности: Диснейленд, пляжи, Йосемитский парк. По документам она приехала отдохнуть и повеселиться, после чего вернется к своей жизни в Сеуле, к работе дизайнера женской повседневной одежды.
Документы не сообщали, что Мина собирается найти здесь работу и начать новую жизнь, что надеется отыскать работодателя, который поручится за нее, а если не выйдет, она все равно останется здесь – невидимая, нелегальная. Документы не сообщали, что ей незачем возвращаться, что она больше ничем не дорожит, ни к чему не стремится. Документы не сообщали, что она больше не может сидеть на месте, жить в пустой квартире, больше не способна выносить родного города, населенного призраками прошлого, этих искалеченных улиц, этого искалеченного дома. Документы не сообщали, что багаж при ней – все, что у нее осталось. Все ее имущество компактно разложено по двум чемоданам. Продавая и раздавая почти все свои вещи, Мина совершала своеобразный акт самосожжения. Она оставила лишь самое необходимое для того, чтобы продержаться до тех пор, пока бог не решит забрать ее домой, что бы это ни значило.
Когда она наконец вышла из аэропорта на жаркий воздух и солнечный свет, ее накрыла волна облегчения. Ослабив на шее шелковый шарф ручной работы цвета сиены и охры, Мина достала из сумочки салфетку, чтобы вытереть пот со лба.
Она заранее позаботилась о жилье – сняла маленькую комнатку в доме аджуммы[4 - Аджумма – «тетя» на корейском, так обычно называют женщин средних лет из рабочего класса.], живущей в Корейском квартале без семьи. Это место порекомендовала Мине подруга, миссис Син – бывшая коллега, которая три года назад иммигрировала в Америку с мужем и двумя детьми.
Подойдя к краю тротуара, Мина остановила такси. Водитель – высокий сикх – помог засунуть два огромных чемодана в багажник. Мина внезапно осознала, что никогда прежде не встречала сикхов.
Несмотря на открытое окно, в салоне была парилка. Пот уже заливал ей лицо и шею. Мина протянула водителю листок в линейку с адресом на английском, написанным кривым, угловатым почерком, выдающим ее нервозность, – она словно подписывала контракт на всю жизнь.
– Вы тут впервые? – спросил водитель, дружелюбно глянув на пассажирку в зеркало заднего вида. Его темный тюрбан касался крыши машины.
– Про-стите? – неуверенно переспросила та на английском.