– Мы всегда готовы покорствовать тебе, князю князей: повели – представим тебе потребное число воинов. Мы не ослушники твоей воли…
– Знаю и тех, кто одной рукой обнимает, а другой замахивается. Я жду воинов ваших к делу, которое скоро начнется, – с ударением заметил великий князь.
Князь Микулинский молча поклонился и отошел в сторону.
За ним представились Иоанну новгородские послы – опасчики, прибывшие просить у великого князя опасных грамот для архиепископа Феофила и посадников, намеревавшихся отправиться к нему для переговоров. Их было трое: староста Даниславской улицы, Федор Калитин, гражданин Житов и гражданин Марков.
– Низменно бьем челом тебе, государю нашему! – говорили они. – Желаем благоденствовать многие века и просим униженно милосердия твоего: повели дать свободный пропуск…
Иоанн почти не взглянул на них и, прервав их просьбу, сказал:
– Вы сами ниже земли поступками своими, лицемерные люди! В глаза признаете меня государем, а заглазно не только не держите имя мое грозно, но еще всячески его поносите. Я переговорю с вами выстрелами…
Он сделал знак рукою, послов схватили и увели, а великий князь поехал обедать к брату своему Борису Васильевичу в Волок со всею свитою и князем Микулинским.
Во время шумной и роскошной трапезы разговор, конечно, вертелся на цели похода – Новгороде.
Московские бояре по очереди выходили, по обычаю того времени, из-за стола на середину обширной гридницы и кричали:
– Пьем за здоровье великого князя, всего двора его, воинства и союзников!
Князь Микулинский закричал:
– Я пью за здоровье будущего победителя новгородцев!
«И тверитян», – подумали многие про себя, осушая большие кубки.
– Будущее таится в руце Божией, – скромно произнес Иоанн, – а лучше выпьем за бывших победителей их, подивимся храбрости доблестных мужей и произнесем им в тайне души вечную память.
Хмель вскипятил кровь молодости и разогрел холод старости – языки развязались, бояре стали разговорчивее, смелее.
– Правду-матку сказать, государь, – воскликнул Ряполовский, – ты победил их пяток лет тому назад. Честь тебе и слава! Но сами они тоже часто натыкались на смерть, купленную ими междоусобною сварою: она на них из-за каждого угла целила стрелы свои и на твое оружие натыкались они, как слепые мухи на свечку. Стало быть, следует пить и за их здоровье: они и сами много помогли победить себя.
– Непременно, – подхватил Сабуров, – дух междоусобий был для них меч обоюдоострый; памятен этот нашим предкам.
– Но вы забыли прибавить к числу собственных их язв острые языки литвин, – сказал Федор Давыдович. – Они, как ножи, втыкались в уши новгородцев и вели их короткою дорогою на погибель.
– Кому здоровье, а им анафема, двоедушникам!..
Клянусь всей роднею моею, покинутой в Москве, не щадить до конца жизни это проклятое племя, если встретятся они с нами в битве за новгородцев, хотя бы они налетели на нас на огненных драконах! – вскричал князь Даниил Холмский.
– В Новгороде, говорят, конский падеж, а так как они не завелись еще воздушными конями, то, наверно, выедут против нас на коровах, – пошутил боярин Ощера.
На шутку его, однако, никто не откликнулся.
– Храбрым воинам здоровье, литвинам анафема! – резюмировал бывший при особе великого князя Назарий.
Я заколочу тем рот до самой рукоятки меча моего, кто осмелится тайно или явно доброжелательствовать им и поминать их не лихом! – воскликнул князь Василий Верейский.
Трапеза, между тем, окончилась.
Иоанн дал знак к походу.
С московскою дружиною отправился и брат великого князя Борис Васильевич.
XIV. Новгородские перебежчики
Четвертого ноября к соединенным московским дружинникам присоединились тверские, под предводительством князя Микулинского, и привезли с собой немалое количество съестных припасов.
Но воины тверские были плохо одеты для ненастного времени и были, видимо, с расчетом не завидны ни для своих, ни грозны для неприятеля, ни по виду, ни по летам, ни по вооружению.
Московитяне смеялись над ними:
– Да они, видно, у смерти напрокат выпрошены, – говорили они, – и грозны столько же для нас, сколько и для врагов, и тех, и нас станут морить не от меча-кладенца, а от смеха.
Иоанн заметил эту хитрость тверского князя, но молчал и был милостив к пришедшим воинам и приветлив с их предводителем.
Через несколько времени великий князь потребовал к себе задержанных опасчиков новгородских, укорял их в неверности и, наконец, велел дать им охранные и опасные грамоты для послов и отпустил восвояси.
Между тем в стан его стали прибывать многие знатные новгородцы и молили принять их в службу; иные из них предвидели неминуемую гибель своего отечества, другие же, опасаясь злобы своих сограждан, которые немилосердно гнали всех подозреваемых в тайных связях с московским князем, ускользнули от меча отечества и оградились московским от явно грозившей им смерти.
В числе прибывших новгородских вельмож был к удивлению всех посадник Кирилл – отец Чурчилы.
Все знали в нем верного приверженца новгородской вольницы и ревностного защитника ее прав.
– Какой ветер вынес тебя из дома отцов твоих и занес сюда? Добрый или злой? – спросил его великий князь.
– Там потянул на меня злой ветер, государь, а к тебе занес добрый, – отвечал Кирилл. – Обида невыносимая, личная, сгибает теперь главу мою пред тобою. Прикажи, я поведаю ее.
– Что мне до того? Тебя и всех старейших Новгорода можно назвать детьми, потому что вы играете опасностью, страшитесь безделицы. Ты был один из злейших врагов моих, и я наказую тебя милостию моего прощения, – ласково положил руку Иоанн на плечо Кирилла.
– Истинно наказуешь, – воскликнул последний со слезами в голосе, целуя руку великого князя. – Раскаяние гложет, совесть душит меня. Позволь хоть умереть за тебя.
– Хорошо, старик, – отвечал Иоанн, – скоро я пошлю тебя опять домой с ратью моею. Если ты верно сослужишь мне эту службу, то сам в себе успокоишь совесть, а если – ты понимаешь меня – хотя ты скроешься в недра земли, не забудь, есть Бог между нами!
– И с нами, государь! Везде присутствует Дух Его. Посылку твою приму я, как драгоценную награду: она зажжет в старике пыл молодости и укрепит мою руку. Первая голова вражеская падет от нее за Москву, вторая – за детей и братьев твоих, а моя – сюда скатится, за самого тебя!..
– Ну, что ваш Новгород? – спросил великий князь других, – думает ли он обороняться?
– Смотрит-то он богатырем, государь, – отвечали они, – силится, тянется кверху, да ноги-то его слабеньки. Помоги немного, упадет он сперва на колени, а там скоро совсем склонится, чокнется самой головой о землю, рассыплется весь от меча твоего и разнесется чуть видимою пылью, так и следа его не останется, кроме помину молвы далекой, многолетней…
Эта льстивая речь оказалась пророчеством.
Всех новгородских перебежчиков великий князь принял в свою службу и милостиво одарил.
Достигнув Палины, Иоанн вновь устроил войска уже для начатия неприятельских действий, вверив передовой отряд брату своему Андрею Меньшому и трем опытнейшим и храбрейшим воеводам, Холмскому, Федору Давыдовичу и князю Ивану Оболенскому-Стриге.
Распорядясь таким образом, он послал своего дьяка Григория Волина с записью в Псков, требуя себе подмоги и продовольствия от псковитян.