– Какой? – я замер, наверное, кроме этого сейчас всё стало неважным, – какой я?
– А такой, что вам лишь бы всё было поперёк, лишь бы не согласиться с собеседником, обратив на себя внимание, мол вот я какой, несогласный весь из себя! Смотрите, я бунтарь прямо! – Вера Павловна заводилась на глазах и бурно жестикулировала, а щёки её слегка покраснели, а голос вдруг стал красив и певуч, в нём проявились оттенки Софии Ротару, в той песне, про луну. – Вам ведь уже немало лет, где Ваша мудрость? Наверно, потеряли где-то по дороге? – Закончила она и я вдруг осознал, что кроме того, что она бессовестно права, так мне ещё и нечем ей ответить, я не могу парировать удар, который нанесён смертельной раной в область головы, той части, где находится сознание.
– Быть может, просто я её растратил на пустые разговоры?
– Надеюсь, что вы просто устали, – сказала она, упавшим голосом и повернулась чтобы выйти. – Андрей Андреевич, водички не принести? – обратилась она к моему соседу по палате, нарочито тепло.
– Нет, спасибо, Вера Павловна, – ответил он и продолжил что-то чиркать карандашом в блокноте. Вера Павловна вышла и в странной тишине, нарушаемой только шарканьем грифеля по бумаге, я слышал удаляющиеся её шаги, по коридору разносился цокот её каблуков.
Я хотел спрятаться в громкости музыки, где-то между наушниками, включал разные песни, но всё никак не мог найти ту, нужную и подходящую к этому моменту, ту, что сможет успокоить мне нервы и заставит мысли не скакать по волнам прошедшей только что беседы. Спустя с десяток минут и, наверное, полсотни песен, что так и не доиграли хотя б до четверти, я выключил смартфон и положил его на тумбочку, смотав наушники, не вынув их из своего девайса. Я просто лёг, уставился в потолок и начал думать о том, насколько всё ж она права, на все те самые проценты в количестве сто, или, быть может, есть какой-то шанс, что только лишь на пятьдесят. И бегая по кругу, как уроборос, кусая хвост от собственных же мыслей, я понимаю, что нет ничего такого, что можно было бы определить, как абсолютная правда, та самая, что становится истиной, та самая, что словно прут стальной, никогда не согнётся под напором обстоятельств и разных точек зрения. Правда – она сиюминутна, она абсолют лишь в какой-то момент времени, с чьей-то точки зрения и под воздействием определённых условий. Мне стало легче, но вместе с тем, я вдруг почувствовал усталость и опустошённость, ведь если так, то в скором времени мне предстоит переосмыслить свою жизнь, мне предстоят и разочарования и, может быть, я оправдаю тех, кто был неправ. Закрыв глаза, я тяжело вздохнул, наверное, так тяжело, что мой сосед спросил:
– Простите, всё у Вас в порядке?
– Да, просто что-то накрыло. Знаете, как новой волной, когда только что вынырнул из-под первой и, ещё не успел вдохнуть воздуха полной грудью. – Я повернулся к Андрей Андреевичу, он отложил блокнот и положил на него сверху карандаш. Лежал он на боку, рукою подперев под щёку голову и на меня глядел, как на экспонат в музее. Сейчас он выглядел совсем иначе и, хоть облик его совсем не изменился, остались даже на носу всё те же круглые очки, теперь он был похож на какого-то доцента в одном из закрытых НИИ.
– Нет, не знаю, я не умею плавать. – Ответил он. – А с Верочкой вы зря так, она хорошая, настоящая сестра милосердия.
– Вы же слышали, просто я такой человек, ничего личного. Вы рисуете?
– Да, есть немного, – ответил Андрей Андреевич и, как-то немного стушевался.
– Можно посмотреть? – я кивнул на блокнот. Андрей Андреевич немного подумал и неуверенно кивнул.
– Смотрите, только чур ваше мнение, пускай останется при вас, договорились?
– Хорошо. – Мне даже стало как-то стыдно и неловко, как смог я за такое короткое время, предстать в глазах людей таким говном?
Я взял блокнот и будто потерялся в другой вселенной. Она была белая, цвета бумаги, и серой, цвета простого карандаша, а начиналась эта вселенная с портрета Веры Павловны, узнаваемой, но немного другой, конечно, она же в параллельной вселенной! Черты лица её были чуть более острыми, на портрете Вера Павловна была чуть более худой, чем в жизни, а волосы развевались по ветру, какому-то звёздному ветру, вокруг ведь был кромешный космос, скопление галактик и планет. И, кажется, я видел в отражении её глаз, как к ней летит космический корабль, похоже даже, что с алыми парусами. Я был впечатлён, пожалуй, больше нечего добавить. Такое впечатление со мною было только при первом посещении Эрмитажа, когда я окунулся в мир искусства, до того не думая даже, что картины могут вызывать такие вот эмоции, да с той пластинки стариков Led Zeppelin, которая оставила рубец на линии жизни, которую, быть честным если – уже нельзя было дальше гнуть, после всего, в ней нужно было что-то поменять. А дальше снова космос, другие лица, красивые и будто бы живые, и новые вселенные, другие звёзды, новые миры и словно я какой-то странник, потерявшийся в космическом пространстве, парю меж комет и галактик, а где-то вдалеке, в континууме, что стремится к бесконечности, моя остановка, и дальше не летит корабль, и дальше нет пути, лишь в темноте засечка, да чьи-то огоньки удаляющихся космолётов.
– Спасибо, – сказал я, спустя целую вечность и отдал Андрею Андреевичу блокнот, закрыв вселенную, остановив в ней время, жизнь. А он забрал его и под подушку сунул, вот так вот запросто, как скучную игрушку, совсем как наш, наверно, Бог. Я посмотрел в окно и, понял, что на город опустился вечер. Космос очень искажает чувство времени.
В палату вошла Вера Павловна, она привезла мне ужин, она всё так же улыбалась, и я смотрел на неё, как на инопланетного пришельца. Чёрт возьми, товарищ Власов! Вы что же делаете, вы же – гений!
– Вы что так смотрите на меня? – обратилась медсестра ко мне, слегка даже покраснев.
– Смотрю на вас, как на человека из другой вселенной, – честно я ответил.
– Да бросьте, – махнула она рукой, – вот, лучше скушайте котлетку, – а щёки всё же покраснели ярче.
– Я брошу, конечно, но жизнь есть жизнь и в ней столько всего, что не охватить и взглядом, – сказал я, первое, что приходило мне в голову, а в этот момент брал ложку (почему-то) и ставил на специальный кроватный столик тарелку с котлетой и варёной гречей. – А если вдруг начнёшь приглядываться, то не хватит времени чтобы всё вокруг рассмотреть и понять. Вот и глядим мы мельком что вокруг, не дальше собственного носа, не видя красоты вокруг. И хорошо, что на свете есть художники, те люди, кто покажут нам что есть вокруг и красота, и страх, и ужас, и любовь. Правда ведь, Вера Павловна?
Но Вера Павловна уже к тому моменту вышла, наверное, пошла по своим медсестринским делам. А Власов, улыбаясь собирался вслед за ней, на ужин. Он вышел, он не проронил ни слова, лишь в тапки сунул старческие стопы да шаркая направился с палаты вон. И я остался здесь один, при свете ламп в четыре тысячи люмен, да с гречей на тарелке. Я всё доел, поставил столик рядом, а посуду на тумбу, я посмотрел на сломанную ногу, закутанную в гипс, обвёл зелёные стены взглядом, да лёг, чтобы уснуть, что мне теперь ещё осталось?
И вдруг, сквозь мрак я слышу голос, я чувствую, как кто-то треплет за плечо и, бросив акваланг, выныриваю из пучины сна во мрак больницы, где лишь в окне я вижу отблеск фонаря, до рядом на соседней койке вкрадчивый храп Андрея Власова.
– Можно я посижу рядом с вами – услышал я тихий шёпот, едва поняв, что рядом Вера Павловна, в белом халате, как призрак чего-то несбывшегося, как призрак чего-то прошедшего мимо, как призрак.
– Вам чего не спится? – спросил я её в ответ.
– Мне не положено, – ответила она. – Но, на самом деле, – продолжила она через пару секунд, – мне просто приснился страшный сон, в котором нашу больницу захватил какой-то вирус, и мы не можем выйти из помещений, мы должны оставаться внутри и ждать, когда придёт помощь. Но помощи нет, а люди умирают, царапая стены от боли, кровью что-то пишут на полах, а кто-то прыгает с окна… И я, в слезах, в опустошении локальной эпидемии, слышу голоса и вижу, как по коридорам крадутся вирусы. Чёрные, злые, с оружием в руках. – Вера Павловна замолчала и, во тьме я видел, как по щеке её стекает стразинка слезы. – Бред конечно, но до чего же страшный бред! – Добавила она, закрыв ладошками лицо.
– Полно, Вера Павловна, найдёте же из-за чего расстроиться – сон страшный. – Я почему-то положил ей руку на коленку и начал гладить. – Это же просто сны, а все сны остаются во сне.
– А если эти кошмары не останутся во сне? – сказала вдруг она, отняв ладони от лица. – Вдруг это всё на самом деле будет здесь? Если вирусы найдут дорогу в этот мир?
– Ну, тогда, наверное, нам будет страшно, – ответил я и, думал действительно так.
– Однажды, десять лет назад, я видела странный сон. В том сне я бегала по полю в поисках собаки, у меня была в детстве собака – золотистый ретривер по кличке «Забой».
– Забой? – переспросил на всякий случай я.
– Да, – ответила Вера Павловна и взяла меня за руку, которой я гладил её по коленке. – Папа так назвал, он когда-то был шахтёром, давно, когда ещё он жил в Донецке, ещё до распада СССР. Так вот, собака та прожила у нас два года, а потом Забой просто ушёл в лес. Я помню тот момент, он всегда гулял без поводка, бегал рядом, он был послушным и очень верным, никогда не шёл за кем-то кроме хозяев, никогда не брал еду из чужих рук, всегда защищал меня от тех, кто выказывал хоть малейшую агрессию, даже в шутку. Однажды покусал пьяного, который навязчиво хотел подарить мне конфету, а я отказывалась. Ведь нельзя же брать конфеты у чужих и незнакомых? – И это был действительно вопрос, я видел, что она ждала ответа, но я был как в оцепенении, для меня эта ситуация была необычной, да и я следил за сумбурным рассказом Веры Павловны, так что с ответом затянул, а она не дождалась и продолжила. – Нельзя. Так вот, всё было как всегда, мы бегали по улице, играли в «принеси мне палку», Забой резвился и вдруг, он выронил палку и взгляд устремил прямо в лес, он замер и словно прислушивался, он словно бы слышал что-то оттуда! Сначала медленно и неуверенно он ступал в сторону леса, потом всё быстрее и быстрее. Я окликнула его, я звала его обратно, но он будто не слышал, будто всё теперь теряло смысл. В какой-то миг он обернулся, и я увидела его непримиримо странный взгляд, пёс будто бы не понимал, что происходит, он будто бы спрашивал меня о чём-то. И я подумала, что он сейчас вернётся, опомнится, за палку схватится и снова принесёт её ко мне. Но снова отвернулся пёс и, помчался дальше, в лес. Мне было страшно и обидно, я плакала, кричала чтобы он вернулся, я побежала в лес, за ним, но на опушке страх меня остановил, уже неспешно опускался вечер и за деревьями сгущалась темнота. Мне там мерещились тени, хохочущие, злые. Я плакала, кричала и звала его, а его и след простыл, он с тех пор пропал.
И вот, однажды, как уже я говорила, мне приснился сон, в котором я искала пса, кричала в поле его кличку, носилась по пшенице босиком и вдруг, остановилась, словно вкопанная в этот миг. Он сидел передо мной, усталый, старый не расчёсанный, со шрамами на морде и сбиты лапы вкровь. Моё дыхание перехватило, я не могла дышать, ведь я была во сне как будто девочка, что потеряла своего Забоя только что, а вот нашла его, сквозь время словно он ко мне пришёл и что-то просит. Он поднял лапу и смотрел в глаза, а в них читалось что-то человеческое, что-то что мне невозможно объяснить. А на лапе был намотан грязный лоскуток, белый и в горошек. Потом Забой ушёл, он просто встал, вильнул хвостом, повернулся и пошёл. На сей раз он никуда не спешил, он шёл насколько позволяли раны и возраст, а однажды обернулся и, будто попросил прощения. Он скрылся за ближайшим стогом сена, и я проснулась, выжатая и теперь уже я поняла всё то, что было после того, как пропала собака, я поняла почему семья распалась и что было причиной.