Бункер штрафников

— Знаешь, Калеб, если бы ты тогда всё сделал по уставу, тебя бы, может, и наградили. Но совесть — она такая штука: не вписывается в отчёты. Командованию нужны цифры, проценты, графики. А совесть у них в графе «неучтённые факторы». Как ветер. Как погода. Как человечность.

— Как фляга, — добавил Джинкс.

— Как фляга, — согласился Борис. — Фляга тоже не вписывается в отчёты. Но она есть. И она помогает.

Калеб слабо улыбнулся, и эта улыбка была почти тёплой.

— По стечению случая, при распределении меня определили к вам. Я до сих пор помню злорадную улыбку капитана, который отвечал за это распределение. Он посмотрел на моё дело, потом на меня, будто оценивал, сколько я продержусь на этой планете. И сказал: «Ну что, Могильщик, теперь ты ответишь за свои грехи».

Он помолчал, и его голос стал твёрже.

— Он думал, что я сломаюсь. Что я испугаюсь. Что я буду умолять его о пощаде. А я посмотрел на него и сказал: «Я уже ответил. И я готов ответить ещё раз».

— Капитан, наверное, обалдел, — хмыкнул Борис. — Он ждал, что ты будешь плакать, а ты ему — «готов ответить».

— Я не плачу, — сказал Калеб. — Я не умею. Всё, что я умею — это помнить. И ждать.

— Ждать чего? — спросил Джинкс.

— Ждать, когда я смогу сделать что-то правильно, — ответил Калеб. — Когда я смогу кого-то спасти. Когда я смогу доказать, что я не просто Могильщик. Что я — человек.

Линара подняла глаза. Её взгляд был спокойным, но в нём читалась твёрдая уверенность.

— Он хотел тебя задеть. Хотел, чтобы ты понял: тебя отправляют туда, где никто не выживает. Где даже не ждут, что ты вернёшься. Он хотел, чтобы ты сдался. Чтобы ты принял свою участь. Чтобы ты умер ещё до того, как ступишь на эту планету.

— Я это понял, — спокойно сказал Калеб. — И тогда я тоже понял: больше никто не будет решать за меня. Ни компьютеры, ни трибунал, ни капитан с его улыбочкой. Теперь я буду принимать решения сам. И отвечать за них тоже сам. Даже если эти решения приведут меня к смерти. Даже если они приведут меня в ад.

Борис молча встал, подошёл к Калебу и хлопнул его по плечу — не сильно, но так, чтобы тот почувствовал: он не один. Его ладонь тяжело опустилась на бронированное плечо, и этот жест был проще и искреннее любых слов.

— Могильщик, значит? — переспросил он с кривой усмешкой. — А знаешь, что? Мне даже нравится. Солидно звучит. Не «ошибся в расчётах», не «не справился», а «Могильщик». Как титул. Как знак отличия.

— Знак отличия, — усмехнулся Калеб. — Я бы предпочёл что-то менее мрачное.

— Мрачное — это когда тебя называют «Труп», — заметил Борис. — А «Могильщик» — это почти уважительно. Ты не просто умер, ты кого-то похоронил. Или кого-то похоронишь. В зависимости от обстоятельств.

— Я никого не хочу хоронить, — сказал Калеб.

— А кого ты хочешь? — спросил Борис. — Фермеров ты уже похоронил. Своих солдат ты уже похоронил. Себя ты уже похоронил. Осталось только нас.

— Я не хочу хоронить вас, — тихо сказал Калеб.

— Это хорошо, — кивнул Борис. — Потому что я тоже не хочу быть похороненным. Я хочу умереть стоя. Или пьяным. Или стоя и пьяным. В идеале — стоя, пьяным и с флягой в руке.

— И с почестями, — добавил Джинкс.

— И с почестями, — согласился Борис. — И чтобы в новостях сказали: «Погиб герой, который всегда знал, когда надо выпить».

— Ты будешь героем в своих глазах, — заметил Джинкс.

— Это главное, — пожал плечами Борис. — В чужих глазах я уже давно никто. Слишком много нарушений. Слишком много скандалов. Слишком много фляги.

Калеб посмотрел на Бориса долгим взглядом, и в его глазах мелькнула тень благодарности.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Ты не обязан был это говорить.

— Я не обязан был ничего говорить, — пожал плечами Борис. — Но я сказал.

Линара посмотрела на Калеба прямо, без жалости, но с уважением. Её глаза были внимательными и спокойными, как вода в глубоком озере.

— Ты поступил человечно, — сказала она просто. — Да, это стоило жизней. Да, это стоило тебе карьеры, имени, будущего. Но ты не стал машиной, которая просто выполняет приказы. Ты остался человеком. А в нашем деле это иногда самое трудное. Труднее, чем убивать. Труднее, чем умирать. Труднее, чем жить с этим.

Калеб медленно кивнул, и его плечи чуть расслабились.

— Спасибо, — повторил он. — Я не знал, что вы это поймёте.

— Мы все в одном бункере, — сказала Линара. — Мы все понимаем, что такое цена выбора. И мы все заплатили её.

В бункере повисла тишина — не гнетущая, как раньше, а другая, в которой было место принятию. Будто каждый из них мысленно кивнул: да, вот такой он, наш Калеб. И мы с ним. Даже если завтра мы умрём, мы умрём вместе.

Неожиданно для всех Джинкс поднял руку, как школьник на уроке, и криво улыбнулся.

— Теперь моя очередь, — сказал он, постучав пальцами по панели. — Я тоже кое-что могу рассказать. Не про трибуналы и не про новости. Про то, как я оказался здесь. И это, поверьте, история не менее безумная.

Глава 4

Джинкс начал говорить, когда фиолетовые сумерки за окнами бункера сгустились до состояния почти полной темноты. Только биолюминесцентные грибы на корнях гигантских лиан, обвивших стены их временного убежища, излучали мертвенно-бледный свет — и этот свет падал сквозь амбразуры узкими, похожими на кинжалы лучами, рассекая воздух комнаты на куски. Линара сидела на перевернутом ящике с боеприпасами, обхватив колени руками, и её глаза — большие, темные, с красноватыми прожилками от недосыпа — метались от Джинкса к узким щелям в бронированных стенах, за которыми шептали, росли и дышали джунгли. Борис, массивный, с шрамом через левую бровь, стоял у одной из амбразур, прижавшись лбом к холодному металлу, и его дыхание оставляло на стали мутные овалы. Калеб, самый молодой из них, сидел в углу, подобрав под себя длинные ноги, и теребил куртку так, словно пытался стереть с неё что-то невидимое.

— Я никогда не любил рассказывать эту историю, — сказал Джинкс, и его голос прозвучал странно — высоко, почти звонко, с той нервной поспешностью, с какой говорят люди, пытающиеся вырвать из себя что-то гнилое, прежде чем оно разъест их изнутри. — Никогда. Потому что каждый раз, когда я начинаю, я снова там. Снова в этой проклятой жиже, в этой зелени, которая не зеленая, а... фиолетовая. Как здесь. — Он замолчал, хрипло сглотнул, и его адамово яблоко дернулось, как у загнанного зверя. — Как здесь, черт возьми.

Он встал, прошелся по комнате тремя быстрыми шагами, остановился, снова сел. Его руки тряслись — тонкие, покрытые шрамами от ожогов и порезов, руки человека, который провел слишком много времени, возясь в чужих механизмах. Он посмотрел на них, как будто видел впервые, сжал в кулаки, разжал.

— Вы знаете, что такое «Кибер-Кулак»? — спросил он, не поднимая глаз. — Нет, конечно, не знаете. Почему вы должны знать? Это элитное подразделение. Самое элитное. Туда берут не тех, кто умеет стрелять — стрелять умеет каждый обезьянник с винтовкой. Туда берут тех, кто понимает машины. Кто чувствует их. Я был механиком. Не просто механиком — я был их механиком. Дронов-терминаторов. Серия «Адский Пес» — может, слышали? Нет? Да и ладно.

Он усмехнулся — коротко, безрадостно, и этот звук был похож на скрежет заржавевшего механизма.

— Я любил этих железяк больше, чем людей, — произнес он, и в его голосе не было ни сожаления, ни гордости — только констатация факта, тяжелая, как свинцовый груз. — Да, больше, чем людей. И сейчас люблю. Чего греха таить? Роботы предсказуемы. Они не предадут тебя в три часа ночи, не начнут истерику перед боем, не сбегут, оставив тебя один на один с.… с этим. — Он махнул рукой в сторону амбразур, за которыми фиолетовая листва шелестела своим мерзким, чуждым шелестом. — Робот делают то, для чего запрограммирован. Точка. Если он убивает — он убивает, потому что так заложено. Если он защищает — он защищает до последнего болта. Люди же... люди — это хаос. Это мешанина из страха, жадности, трусости и внезапной, нелепой храбрости. С роботом всё просто. Ты знаешь, чего от него ждать.

Линара шевельнулась на ящике, и старый металл скрипнул под ней — звук, который в тишине бункера показался оглушительным. Джинкс вздрогнул, повернулся к ней, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то дикое — страх, может быть, или воспоминание о страхе.

— Прости, — тихо сказала она. — Продолжай.

— Отправили нас на планету, — выдохнул Джинкс, поворачиваясь обратно к темноте за амбразурами. Его голос ускорился, слова начали сливаться, обгоняя друг друга, как будто он боялся, что, если замедлится — никогда не договорит. — Не помню, как называлась. В отчетах она шла под кодом «Арфа-7», но мы звали её по-другому. «Кишка». Потому что, когда ты смотрел на неё из космоса — она была такого цвета... такого... — он замялся, подбирая слова, — грязно-зеленого. Как гнилой закат. Как рана, которая не заживает. Стратегически важная планета, разумеется. Всегда стратегически важная. Всегда есть что-то, что нужно вернуть, отвоевать, отстоять.

Борис отошел от стены, повернулся к Джинксу. Его лицо было каменным, но в глазах — в тех самых глазах, что видели, вероятно, слишком много — плескался тихий, усталый интерес.

— Ксеркс, — сказал он не вопросом, а утверждением.

— Ксеркс, — подтвердил Джинкс, и это слово прозвучало как проклятие. — Они были уже там. Глубоко. Поглотили полпланеты, перестроили ДНК всего живого. Там уже не было лесов — были они. Не растительность, а.… орган. Живой, дышащий, пульсирующий орган Ксеркса. Каждое растение, каждая тварь — всё было пропитано им. Изменено. Искажено. Люди хотели вернуть контроль. Послали передовой отряд. Наспех построили базу — не базу, а помойку из старых бункеров и надежд. И дроны-терминаторы должны были её защищать. А именно этими дронами управлял я. Я, Джинкс. Или, как меня звали там, «Хром».