Аня:
– Красная армия наступает. Наступление показывают по цветному телевидению. А запасной выход заколочен. Все ушли на фронт.
Света:
– А-а-а… Ну, извини, подруга, едем без тебя.
Я решил, что Аня не едет в ночной клуб потому, что у нее занятие в клубе исторических реконструкторов, посвященное Великой Отечественной войне советского народа, и прямо спросил ее об этом, а когда она начала отнекиваться, озвучил разговор. Аня покраснела и убежала. Дмитрий долго смеялся, а потом перевел мне с русского на русский, о чем говорили девушки. Пришлось дарить Ане премию, а коллег я попросил разговаривать со мной, особенно в неформальной обстановке, так, как они разговаривают со своими близкими людьми, чтобы быстрее освоить этот великий и могучий, непонятный и перезамороченный русский язык.
Телефонный звонок выводит меня из задумчивости. На входящий неизвестный вызов у меня стоит «Smells Like Teen Spirit» от Nirvana. Говорят, это лучшая песня девяностых. Не знаю, у меня она прочно ассоциируется с тем, как я напился в день окончания университета и едва не утонул в канале. Именно поэтому я поставил эту мелодию на входящие звонки. Входящий аноним не несет ничего хорошего, это аксиома нашего времени.
Номер британский, прямой. Отчего-то ощущаю некоторую взволнованность. И сразу возникает желание не нажимать кнопку с изображением маленькой зеленой трубки. Возникает, но я его гоню прочь – звонок может быть связан с работой.
– Yes?
– Bonjour, ami… – чуть хрипло шепчет мне в ухо женский голос. Шепчет по-французски. Это естественно – она не знает других языков. Она вообще ни черта…
Три года! Три года я не слышал этого голоса. Три года я старался забыть его, уверенный, что эти хрипловатые, грудные обертоны не потревожат мой слух.
– С днем рождения, дружочек, – говорит тем временем Мархеритта. – Видишь, я не забыла…
– Забыла, – переходя на язык Мопассана, говорю я. – Мой день – завтра.
– У нас на Мартиники, – она не меняет тембра и не повышает голоса, – поздравляют за день до того, как… Это обычай, дружочек.
Вранье! Я уверен, убежден, готов биться об заклад, держать пари на что угодно, что это – наглое вранье, причем пришедшее в ее голову только что. Она забыла точную дату, поэтому и позвонила на день раньше, а когда я ее уличил, или, как говорят русские, ущучил, мгновенно соврала.
Но!
Проверить я не могу. Да даже если бы и мог, что с того? Она засмеялась бы – о боже, я помню, как она умеет смеяться… – и легко перевела разговор на другое.
Стиснув зубы, спрашиваю как можно равнодушнее:
– Чего тебе надо?
То, что ей что-то надо, – это факт, медицинский, научный, да какой угодно. Три года Мархи молчала. И вот вдруг…
Пауза – видимо, она пожимает плечами, как всякая женщина, которая не делает различий между обычным и телефонным разговорами. Я слышу ее дыхание. Потом звучат слова:
– Разбирали с Jojo бумаги, нашли свидетельство о регистрации нашего брака…
Конечно, это оскорбление. Позвонить брошенному мужчине и сообщить, что о нем вспомнили только тогда, когда с любовником наткнулись на свадебный документ… Jojo… Я даже не знаю, не уверен до сих пор, мужчина это или женщина?[3 - Jojo – по-французски и «красавчик», и «красотка».]. Но именно это существо с оранжевыми волосами увело у меня Мархеритту, мою Мархи…
Ее кожа была словно облита шоколадом и имела тот неуловимый оттенок коричнево-кремового, какой можно увидеть только в чашечках с chocolat chaud?[4 - Горячий шоколад (фр.).], что подают в кафе «Ротонда», расположенном по знаменитому адресу «бульвар Монпарнас, 105». Об этом кафе писал знаменитый русский поэт Маяковский, застрелившийся из-за несчастной любви.
Сезан
остановился на линии,
и весь
размерсился – тронутый.
Париж,
фиолетовый,
Париж в анилине,
вставал
за окном «Ротонды».
Мархи не читала Маяковского. Возможно, она вообще не умела читать, по крайней мере, я никогда не видел у нее в руках книги или газеты или даже женского модного журнала.
Зато она умела целоваться. Ее губы были упруги, как мармелад, а язык – словно ящерица, горячая и быстрая. И если закрыть глаза и провести рукой по ее спине, казалось, что гладишь оживший персик. Знаете, есть такие итальянские персики, покрытые нежнейшим пушком, кажется, они называются pesca? Вот такой была кожа у моей Мархи… Я опять говорю о ней в прошедшем времени, а ведь она есть, она звонит, и ее знойное дыхание бьется в трубке.
Она была гибкой, как бамбуковый шест или как китайский меч для кун-фу. Я намеренно сравниваю Мархи не с растением, не с животным, а с оружием, потому что она и была им – опасная, грозная, способная уничтожить любого, кто пытается взять ее без должной сноровки и умения.
Я почти год овладевал этими навыками. Я ездил за ней по всей Европе, ночевал в прокуренных польских мотелях и греческих домах для приезжих, где по стенам бегают богомолы. Я дрался за нее! Дрался с французскими байкерами, с румынскими цыганами и с албанскими бандитами, которые хотели продать Мархи в турецкий бордель. Причем, по-моему, она не была особенно против.
Я едва не загубил свою карьеру этими бесконечными отлучками, но в конечном итоге мне удалось то, чего еще не удавалось никому, – я повел Мархи под венец.
Зачем? Я и сам не знаю. Мы могли бы жить просто так, любить друг друга под солнцем и луной, купаться в морях и океанах и снова любить друг друга на влажном песке, а утром завтракать в маленьких ресторанчиках у моря и есть жареных каракатиц – пищу пиратов и влюбленных.
Но мне хотелось, чтобы Мархи не была сном, предутренним наваждением, который в один далеко не прекрасный миг исчез бы из моих объятий, как уже случилось.
Наверное, феминистки правы, и каждый мужчина действительно собственник. Это заложено в нас матушкой-природой, это основа выживаемости вида homo sapiens. И чтобы не упустить, не потерять Мархи, я решил приковать ее к себе с помощью золотого колечка на безымянном пальце.
Она не сопротивлялась, нет. Ей было интересно, забавно, ново и непонятно это состояние, этот статус – замужняя дама. Кроме того, она, как птица, любила все блестящее, а в придачу к кольцу шел фактически титул «госпожа Хаген», положение в обществе и деньги. Да, именно деньги. Возможность распоряжаться счетом. Для женщины, как я понял, это иной раз значит больше, чем реальная королевская корона на голове.
В общем, первые два месяца ничто не омрачало горизонт нашего супружеского рая. Ничто и никто, да.
И я расслабился, потому что был счастлив.
Естественно, по всем законам мелодраматического искусства, именно в этот момент мне и был нанесен подлый, подлейший просто удар в спину. Русские в таких случаях говорят «дураку наука» и еще что-то про круг друзей и щелканье клювом. В общем, не хочу даже вспоминать, как обнаружил отсутствие присутствия денег на счету, отсутствие присутствия одежды в гардеробной и отсутствие присутствия Мархи в нашем старом доме с видом на Ботанический сад Копенгагена.
Записка была короткой и почему-то на английском: «Sorry. It's My Life»?[5 - Извини. Это моя жизнь (англ.).]. Потом я узнал, что писала не сама Мархи, а ее Jojo.
Вот так я лишился ста пятидесяти тысяч евро и жены. Русские бы сказали: «хорошо отделался», – у нас бы заметили, что это была хорошая сделка. Но я так не думал и бросился на поиски.
Долго искать не пришлось. Это была какая-то коммуна в Амстердаме, сборище антиглобалистов, анархистов, наркоманов и феминисток. Когда я вошел, Мархи лежала на полу, задрав голые ноги, измазанные краской, а двое негров с дредами прикладывали к ее ступням куски белого картона. Получившиеся отпечатки моих милых пяточек подписывал синим фломастером мрачный старик с персидской бородой до ремня. Потом я узнал, что их продавали на набережной туристам как неизвестные работы Энди Уорхола.
Увидев меня, Мархи захохотала. Старик включил Manu Chao и предложил выпить. Негры ушли за краской.
Через два дня мы развелись.
Я вернулся домой, написал заявление об увольнении и уехал в Россию руководить филиалом не самого крупного европейского банка – подальше от Европы, от мультикультурности и Manu Chao.
И вот звонок.
– Эй, – говорит Мархи, обеспокоенная моим долгим молчанием, – ты тут?
– Здесь. Так что тебе нужно?
– Дружочек, прости, что я…