Дмитрий сопит, водит пальцем-личинкой по корешку молескина. Собственно, ответа я и не жду – мы же не первый день знакомы! – и разливаю водку.
– А закусь? – Дмитрий стряхивает с лица выражение сонного отличника и становится деловито суетлив. – Чего там у тебя есть?
Допускать его к холодильнику нельзя – разграбит. Но мне хочется выпить, а не возвращаться на кухню и делать бутерброды для этого Гаргантюа. И я только машу рукой – дескать, давай сам.
Дмитрий с неожиданной для его комплекции резвостью срывается с места и рысит к холодильнику. Я беру стакан, шумно выдыхаю – так меня учили, вот сам Дмитрий и учил – и проглатываю водку одним большим, тягучим глотком.
Ледяной огонь прокатывается по гортани, струится по пищеводу и разливается в желудке озером кипящей лавы. Я налил себе больше, чем обычно, – грамм сто двадцать, и у меня сразу немеет верхняя губа, а перед глазами словно повисает вуаль, типа той, что так любят невесты. Невестам вуаль нужна, чтобы спрятать от всех бесстыдно счастливые глаза, мне – чтобы не видеть Мархи, которая через три года снова заколдовала меня и теперь смотрит из каждого угла.
Из кухни, тяжело топая, приходит Дмитрий. В руках у него тарелка, на тарелке – стопка бутербродов с пармской ветчиной, зеленым сыром и помидорами. Я – фанат пармской ветчины и покупаю ее не в магазине, а в одном итальянском ресторане, который находится тут, рядом, на Смоленке. И сыр у меня тоже особый, называется Базирон Песто, его делают в Голландии, он зеленого цвета и имеет вкус соуса песто. А вот помидоры я предпочитаю местные, точнее, азербайджанские, большие и розовые. Словом, я люблю поесть вкусно.
А Дмитрий любит – много. Ему, по большому счету, все равно, пармская ветчина у него на бутерброде или соевая колбаса эконом-класса. И в сырах он разбирается так же, как в ветчине, то есть никак. Так что мои деликатесы сейчас будут варварски уничтожены безо всякого гурманства. Ну да и черт с ними. Мне все равно.
– На здоровье, – говорю я жующему Дмитрию. – Ты хотел поработать?
Но он видит мой опустевший стакан, видит, сколько убыло в бутылке, и перестает жевать.
– Стоп-стоп-стоп… – говорит Дмитрий и не глядя ставит тарелку на край стола. – Шеф, что произошло?
2
– Что ревешь, дуреха?
Рита не ответила, только беспомощно помотала головой. Слезы бежали по щекам черными дорожками поплывшей туши, и остановить их не было никаких сил.
Даже сейчас, когда все уже окончательно решено, ненавистный город детства, малая родина, не хотел отпускать, сопротивлялся. А ведь уже казалось, вырвалась из родного захолустья, добралась до Новосибирска, и от столицы, от новой жизни теперь отделяли только рельсы, шпалы и два дня вагонной качки…
– Поезд девятьсот семнадцать Владивосток – Москва отходит со второго пути, – прогундосил динамик.
От этой безобидной фразы плакать захотелось еще больше. Зашипело, что там обычно шипит у готового к отправлению поезда, состав дернулся.
Все…
– А, черт с тобой! Полезай, – сжалилась проводница.
Не веря своему счастью, Рита подхватила сумку и торопливо полезла в тронувшийся уже вагон. Проводница, некрасивая женщина лет сорока в форменном кителе, с уставшим от жизни лицом, перехватила сумку.
Взобравшись в тамбур, Рита оглянулась на Новосибирск.
На перроне толпились провожающие, но провожали не ее. Махали руками на прощание, но прощались не с ней. Рита отвернулась и с благодарностью посмотрела на проводницу.
– Спасибо, тетенька.
«Тетенька» набычилась, кивнула в сторону.
– Идем.
Идти пришлось всего ничего – до купе проводника. В детстве Рите всегда было интересно заглянуть внутрь, понять, как там все устроено, для чего все эти кнопочки и краники. Сейчас интересы переменились, да и внутри купе не обнаружилось ничего любопытного. Обыденно и тесно. Пахло сладким дешевым парфюмом.
Проводница небрежно кинула сумку. Повернулась к замявшейся в дверях девушке, бросила покровительственно:
– Сядь.
Рита послушно присела на нижнюю полку. Проводница склонилась над ней и заговорила быстро, словно читая инструкцию:
– Значит так: сиди тихо, не высовывайся. Дверь закрою, будут стучать, не отпирай. И голос не подавай. Тебя здесь нет. Жди. Вернусь, поговорим.
– Хорошо, те…
– И еще раз назовешь меня «тетенькой», высажу на ближайшей станции, – недовольно оборвала проводница на полуслове. – Нашла себе родственницу…
Проводница вышла, дверь захлопнулась, и Рита осталась одна в совершенной растерянности. Все случилось настолько быстро и неожиданно, что некогда было даже осмыслить происходящее до конца. Зато теперь времени для раздумий появилось более чем достаточно. И Рита стала раскручивать в памяти последние сутки.
Спешные сборы, электричка до Новосибирска, украденные билет и деньги…
Пропажу Рита обнаружила уже возле поезда, когда проводница попросила предъявить проездные документы. Билета на месте не оказалось. Рита обшарила все карманы, сумку – ничего.
В документальной передаче по телевизору рассказывали, что люди, просящие милостыню и рассказывающие об украденных билетах, деньгах и документах, на самом деле профессионалы. Никто у них не крал, ничего у них не пропадало. Все это сказка, придуманная для того, чтобы выбить слезу и денежку из особенно сердобольных. После той передачи возникло ощущение, что никто никакие билеты и документы не ворует, а деньги разве только выклянчивают, давя на жалость. Опасное, как оказалось, ощущение. Подкреплялось оно еще и тем, что в свое время Рита ездила в Новосибирск каждый будний день и за три года такой езды у нее ни разу ничего не украли.
Пропажа настолько выбила из колеи, что Рита оторопела и честно ляпнула проводнице, что билет у нее украли. Недовольное жизнью «лицо РЖД», вероятно, тоже смотрело ту передачу. Во всяком случае, в ответ на Ритины откровения проводница лишь фыркнула и сообщила: «У вас у всех украли. Придумали бы чего пооригинальнее, что ли».
Рита попыталась оправдаться, объяснить что-то, но проводница перестала обращать на нее внимание. Рита говорила правду, а ее, не выслушав, записали в лгуньи. Время шло. Накатило ощущение полной беспомощности, и она разревелась. Не специально, просто внутри что-то надорвалось, сломалась какая-то преграда, выпуская наружу давно копившееся отчаяние. И эти искренние слезы неожиданно сработали.
– В другой раз за карманами следи, – проводница грохнула на стол стаканы с кипятком в чеканных подстаканниках.
Ее звали Клавдией. В жизни она давно разочаровалась. К работе своей привыкла и привычно ее не любила. Но менять ничего не собиралась, оправдываясь отсутствием стимула. Так и плыла по жизни вместе с вагонами поездов, покачиваясь и постукивая на стыках.
Клава бросила в кипяток пакетики с чаем, положила рядом с подстаканниками сахар. Выудила откуда-то подсохший лимон и сточенный от частого употребления нож с черной пластмассовой ручкой, протянула Рите:
– На-ка вот, порежь.
Девушка послушно взяла нож и с усердием школьницы принялась шинковать цитрус. Брызнул сок. Запахло лимоном. Причем запах был куда ярче, чем от пакетированной чайной требухи.
– Я следила, – тихо сказала Рита. – А потом с электрички сошла, давка началась. Наверное, там и…
– Не «наверное», а точно, – безапелляционно перебила Клавдия. – В давке и карманы потрошат, и сумки режут.
Проводница бросила толстыми пальцами по дольке лимона в оба стакана, не спрашивая.
– Чай пей.
Клава не отличалась изящными манерами, была грубовата и разбиралась если не во всем, то очень во многом. Про то, как режут сумки, она знала не понаслышке: один из ее бывших был ментом, а другой сидел за кражу. Неудачный опыт с многочисленными «бывшими» в свою очередь дарил Клавдии ощущение знания мужиков. В нагрузку к этому иллюзорному пониманию шла святая непробиваемая убежденность в том, что представители сильного пола – козлы. Причем через букву «А» и поголовно.
В отношениях с Ритой она сразу же заняла позицию наставника или старшей сестры. Та не сопротивлялась. Во-первых, она находилась на чужой территории. Во-вторых, была обязана.
– Точно, – согласилась Рита. – Я ведь тогда даже не подумала, когда он меня окликнул. Парень милый такой, улыбчивый. «Девушка, – говорит, – у вас упало». И паспорт мне мой протягивает. Я-то думала – это я обронила, а выходит, вор бросил.
– Чукча ты, – фыркнула Клава. – Этот твой милый-улыбчивый тебе карманы и почистил.