Сестра подошла к корове, но та заволновалась еще пуще, и мы решили пойти на ферму и позвать фермера. Он-то сначала успокоит корову, а потом высвободит.
Мы с сестрой побежали к дому Тернера через три поля, влетели во двор и замолотили в дверь. Мрачная женщина с лицом как картошка и с одной огромной, но неподвижной бровью выслушала нашу историю, криво улыбаясь, а потом отправила нас в амбар, где фермер обматывал что-то проволокой. Сквозь дощатые стены пробивались лучи солнца, и фермер, руки которого были обнажены, несмотря на холодный день, выглядел довольно романтично. Сестра рассказала ему о молодой корове.
– Достаточно будет повернуть ее голову на тридцать градусов, – сказала сестра, которая хорошо разбиралась в математике, – и она будет в полном порядке. Это номер 81, – закричала сестра вслед фермеру, прыгнувшему в свой «лендровер», – корова номер 81!
Она тоже заметила алюминиевую бляху на ухе у коровы, пока мы наблюдали за ней.
Автомобиль фермера Тернера, подпрыгивая на кочках, выбрался с грязного двора, мы бежали следом, довольные собой. В своей счастливой головушке я уже поставила фермера Тернера первым в Списке и улыбалась, представляя, с каким восторгом он заменит однобровую женщину с лицом-картошкой на нашу сексуальную маму с тонкими чертами лицами и прозрачными блузками. Я бежала за машиной, думая о новой жизни с достойным человеком у руля: ягнятки для сестры, поездки на тракторе для Джека и счастливая семья для меня, и для Дебби, и для коровы номер 81, которая станет совсем ручной и, возможно, даже моей личной коровой.
Задыхаясь, мы догнали фермера и, навалившись на ворота, замерли в ожидании умелой спасательной операции, после которой корова номер 81 с недовольным мычанием потрусила бы прочь.
Повернувшись ко мне, сестра спросила:
– Человек у руля?
– Идеально подходит, – ответила я.
– Я думаю, мы можем написать ему… – начала сестра, – спросить его совета по поводу навоза…
Но она не успела закончить, как мы вздрогнули от оглушительного выстрела. Я даже глазными яблоками ощутила этот шум, что передался через металл ворот.
Корова медленно осела, зацепившись головой за ржавую железяку. Только после этого фермер повернул мертвую голову на необходимые тридцать градусов, и животное упало. Какое-то мгновение корова с ее большими зубами и вывернутой шеей походила на оленя со старинной картины. Фермер пнул ее прямо в морду, и из открытого рта коровы полилась прозрачная жидкость, ручейком заструилась по засохшей грязи, образовала лужицу у облюбованной нами вербы.
Мы молча побрели домой. Я попробовала разговорить сестру, сказала «какой ужас» или что-то в этом роде, но она ответила: «Ищи вербу, Лиззи».
Ближе к дому я наломала новую охапку веток и протянула сестре, чтобы она оценила, но она взяла ветки, посмотрела на них и бросила на землю, а потом быстро пошла вперед. Я не стала ее догонять, потому что смотреть на человека, который пытается не заплакать, чрезвычайно грустно. Я плелась позади и выискивала глазами очередную вербу.
Мама держала таблетки доктора Кауфмана в сумочке, которая лежала в вазе для фруктов. Она принимала предписанную дозу и вроде бы чувствовала себя спокойнее и лучше. Сестра сказала, что мы не должны делать никаких слишком позитивных выводов из ее спокойствия, потому что люди, которые принимают таблетки, часто ведут себя именно так, как им обещано, а мама определенно ожидала, что почувствует себя спокойнее.
– То есть, может быть, она просто притворяется? – спросила я.
– Типа того, – сказала сестра. И добавила: – Пока еще рано говорить.
В целом, по-моему, маме не то чтобы стало лучше, просто она ходила сонная – как цепной медведь, который потерял силу и не может больше кидаться на обидчиков. Периодически она начинала хихикать, когда кто-нибудь говорил «яички» или «пышечка», но всегда с небольшой задержкой, и быстро забывала, что ее так рассмешило, а мы уже вовсю хохотали, и она спрашивала: «А над чем мы смеемся?» – и мы замолкали. Но хохотать так приятно.
Мама продолжала писать пьесу, но уже не так активно и лишь после того, как почитает нам вслух «Хоббита», а это обычно затягивалось до бесконечности, и только когда она достигала нужной степени опьянения, где-то около 20:30. Нужная степень опьянения продолжалась недолго, а потом она напивалась так, что просто сидела и слушала музыку, очень тихую. Рахманинова – красивым ртом и темными глазами он напоминал маме бывшего тестя в молодости – или Боба Дилана, который был вылитый персонаж из «Хоббита».
Маме не сделалось лучше, она стала слабее.
И по причине того, что мама пребывала в ослабленной беззаботности, а миссис Лант, прежде без передыху трудившаяся – она подметала полы, таскала тяжелые корзины и пополняла запасы плавленого сыра, – нас покинула, наш новый дом вскоре обратился в огромный беспорядок. Мы прекратили открывать до конца ставни – не хотели, чтобы кто-нибудь рассмотрел, что творится внутри.
Вместо того чтобы забить на ситуацию, как сделали бы все нормальные дети, мы с сестрой вычитали в потрепанной инструкции, как пользоваться стиральной машиной, – на наш взгляд, в том была насущная необходимость, ибо мы носили грязные вещи, которые выуживали из гор белья, громоздившихся, словно сокровища в пещере Али-Бабы. Но инструкция была к люксовой машине-полуавтомату с двумя баками, а наша стиральная машина была совсем не люксовой, и бак у нее имелся только один, поэтому пришлось действовать по наитию. Мы отыскали базовую программу, когда машина несколько часов кряду булькала теплой водой, и придерживались ее.
Случались у нас и проколы – порой катастрофические. Дважды дверца стиральной машины не закрылась до конца, один раз застрял уголок полотенца, а другой раз мы ее просто забыли закрыть, и в постирочной случился потоп. Хуже этих потопов и представить ничего нельзя, ужас сколько вещей промокло и испортилось. Во время первого намокла ковровая дорожка в прихожей, которую двадцать одна девушка ткала двадцать один день и стоила она двадцать один реал, то есть каждая девушка заработала по одной драгоценной монете. Несколько дней мы сушили дорожку на веревке во дворе. Высохнуть-то она высохла, но обратилась в камень и с тех пор всегда пахла мокрой собакой. Мы чувствовали себя виноватыми перед девушками, которых было двадцать и одна, ведь плоды их тяжкого труда погибли.
Но второй потоп оказался еще страшнее – он погубил шкатулки из бальзового дерева, которые мамин отец много лет назад привез ей из Индии. А вскоре он умер, мама даже не успела с ним попрощаться. И это при том, что она поздороваться с ним толком не смогла, потому что, когда она родилась, он был на войне. Когда сестра спросила, умер ли он со спокойной душою, мама ответила: «Да, он с земли в полночный час ушел без боли».[7 - Джон Китс. «Ода соловью».]
Это значило, что доктор усыпил его, как больную собаку, потому что так было милосерднее, а еще это была цитата из Китса.
Как бы то ни было, теплая мыльная вода второго потопа смыла с индийских шкатулок красивых, нарисованных вручную слонов, дам, птиц и так далее. Шкатулочьи бока выгнулись и разбухли, а когда мы попытались взять шкатулки в руки, скобы соскочили и в руках у нас остались перепачканные краской деревяшки.
И мы поступили ужасно. Мы сложили испорченные шкатулки в мешки для мусора и выставили их для мусорщика, а маме ничего не сказали. Понадеялись, что она не заметит их исчезновения. Ведь теперь, когда она принимает полезные таблетки доктора Кауфмана, она вряд ли когда-нибудь еще зайдет в постирочную. И я не думаю, что она когда-нибудь еще туда заходила. Только позже до меня дошло, как же это плохо. Не то, что мы устроили потоп и спрятали сломанные шкатулки, а то, что мама больше никогда о них не подумает, не вспомнит о них, не спросит себя, как они там. А ведь она их так любила.
В постирочной мы наконец-то осознали и последствия расставания с миссис Лант, и весь ужас стирки. Ужас не собирался кончаться, и каждая стирка была большим стрессом. Одежда часто выходила из стиральной машины испорченной – или каменной, или несуразно маленькой, или не того цвета, или спутанной, или перекрученной, как старые веревки и выброшенные тряпки, которые море выносит на берег.
Потом вещи надо было сушить. Вешать на веревку во дворе, где все могли их увидеть, или на двух проволоках, протянутых в постирочной. А как от них пахло, если мы их вовремя не вывешивали или на улице было сыро!
А еще вещи надо было гладить. Они выглядели кошмарно помятыми, и эта помятость была прямой дорогой к депрессии. Тысячи маленьких морщинок, не одна-две глубокие и прямые проглаженные линии, но настоящий хаос складок, как будто своенравные микроскопические червячки кричали: «Никто о нас больше не заботится, возьмите нас на попечение государства!»
В один особенно помятый день я решила заняться глажкой. Потому что: a) мне нужно было избавиться от складок для наших вылазок в общество (школу); b) я с радостью вспоминала запах горячего белья, который каждый день разносился по дому, когда миссис Лант гладила, и подумала, что глажкой белья убью двух зайцев.
– Чем мне погладить? – спросила я маму.
– Кого собираешься гладить? – зевнула она в ответ.
– Одежду, где утюг? – спросила я.
– Ушел в самоволку, – ответила она.
Она часто говорила про какие-то вещи, что они ушли в самоволку, и я никогда до конца не понимала, что значит «самоволка». Я думала, это значит «проскользнул через ворота, которые оставили открытыми», потому что чаще всего в самоволку уходила наша лабрадорша. А когда Дебби уходила в самоволку, это значило, что она проскользнула через ворота, которые оставили открытыми.
В конце концов я нашла утюг в большом шкафу, до которого никому не было дела, кроме прислуги. Но поскольку прислуги у нас не было, шкаф стал моим делом и делом сестры. В нем хранились утюг, и гладильная доска, и сода, и ведра, а также щетки и маленький гладильный каток, сложенные скатерти и другие подобные вещи.
Раскладывание гладильной доски оказалось целым предприятием, и я поняла, почему миссис Лант гладила каждый день, даже трусы и кухонные полотенца, – чтобы узаконить пребывание доски в разложенном состоянии. Глажка была ужасна. Не так ужасна, как стирка или сушка, но все равно кошмарна. Во-первых, если утюг разогревался достаточно для того, чтобы хоть как-то повлиять на засилье складок, то он вскоре начинал липнуть к одежде. Я прожгла дыру на любимой ночнушке и оставила на футболке коричневый след в форме утюга. Я погладила кусочек собственного открытого живота, и дважды утюг упал на пол, причем один раз от него откололся кусочек.
Сестра пришла посмотреть и заметила, что от моей работы больше вреда, чем пользы. Я упомянула, что запах горячего белья вызывает ощущение благополучия, но, по мнению сестры, пахло так, будто кузнец сошел с ума и принялся прижигать животным копыта, и ничем приятным точно не пахнет.
Мы с сестрой на личном опыте узнали, что домашняя работа отвратительна, а в особенности отвратительны стирка и глажка, и ее тирании нет конца. Мы пошли к маме и спросили, как мы, по ее мнению, должны справляться теперь, когда она большую часть времени находится едва ли не в отключке.
Она объяснила, что по складу характера не приспособлена к работе по дому и стирке и так было всегда, даже до таблеток. И, услышав, что некоторые не приспособлены к домашней работе в силу склада характера, мы решили, что унаследовали от мамы эту черту, и немного успокоились. Конечно, теперь я вспоминаю об этом со стыдом, но так уж оно было.
И мы вдруг поняли, что миссис Лант явно приспособлена к домашней работе, увидели ее по-новому – умелой, сильной, необычной – и осознали, как же было глупо вот так покорно позволить ей бросить нас.
Мама нам посочувствовала, но сказала, что простого решения нет. Прислуга вроде миссис Лант в деревнях на земле не валяется, и, как и у скаутов, нужно встать в лист ожидания длиною с локоть, а ежели какая домработница вдруг освобождается, то нужно немедленно хватать ее, прежде чем на нее слетятся со всех сторон. Мама рассказала историю про старушку, в дверь которой стучали люди, надеясь, что она будет убирать у них в доме, даже когда она лежала на смертном одре.
Во всем приходе мы знали только одну женщину, которая выполняла подобную работу. Ее визитка была выставлена в газетном киоске. Эта женщина, Одрина, видимо, хорошо убирала, а также была медиумом – этот факт она рекламировала на той же визитке. Мы заговорили об Одрине с мамой, но она не захотела, чтобы медиум болталась в нашем доме и стирала наше белье. Мы толком не знали, кто такие медиумы, – сестра полагала, что это то же самое, что и проститутка, – но я считала, что медиумы как-то связаны с привидениями. У меня имелось серьезное подозрение, что я права, потому что мама вряд ли стала бы возражать против того, чтобы проститутка болталась в нашем доме и стирала наше белье.
В общем, мама сказала, что мы должны сплотиться, а если уж совсем край настанет, то мы поедем в «Три сестры» в Оудби и накупим себе новых трусов.
Тогда-то нам и следовало рассказать ей о погибших ковровой дорожке и индийских шкатулках, чтобы она поняла: край уже настал. Но мы этого не сделали, руководствуясь соображением: что толку принимать транквилизаторы, если дочери вечно обрушивают на тебя скорбные вести? Словом, мы предпочли не будить спящего зверя.
Вместо этого сестра написала миссис Лант.
Дорогая миссис Лант!
Как Вы правы: цены на бензин постыдно взлетели. Но мы здесь с трудом справляемся со стиркой и другими домашними делами. Нам бы чрезвычайно помогло, если бы Вы пересмотрели свое решение и снова начали нас посещать. Необязательно приходить каждый день, наверное, будет достаточно, если Вы два-три дня в неделю будете задерживаться до вечера.
Дело в том, миссис Лант, что я по складу характера не приспособлена к работе по дому (и, как оказалось, девочки тоже), в то время как вы на 100 % к ней приспособлены. Кроме того, выполнять работу по дому, в первую очередь стирать, совершенно необходимо, поскольку грязного белья накопилась уже целая гора.