После человека
Им отвечали. Некоторым — нет. Через неделю один из наших исчез. Нам сказали, что его перевели. Через две недели исчезли ещё трое.
Потом перестали объяснять. Я начал записывать всё. Именно поэтому сейчас могу рассказать. Если эти записи вообще когда-нибудь выйдут наружу.
Вайнштейн говорил, что мы должны стать кузнецами будущего человечества. Мне понравилось это выражение.
Тогда. Теперь не уверен. Кузнец работает с материалом. Нагревает. Ударяет. Охлаждает. Снова нагревает.
Пока материал не приобретает нужную форму. Наверное, в этом и заключалась идея. Человек — материал.
Его можно изменить. Можно убрать лишнее. Можно добавить нужное. Можно проверить результат. И если результат плохой — попробовать ещё раз.
Потом нам показали первую лабораторию. Я увидел там вещи, которые не могу описать. Не потому, что запрещено.
Потому что я не знаю, как они работали. Некоторые технологии выглядели настолько простыми, что казались примитивными.
Другие были настолько сложными, что я даже не мог определить их назначение. И всё это работало.
Вайнштейн ускорял разработки. Один проект следовал за другим. Новые материалы. Медицина. Энергетика.
Системы управления. Биология. Мы получали результат быстрее, чем успевали его осмыслить. И это было страшно.
Не потому, что технологии были опасными. А потому, что мы перестали понимать, как быстро меняется мир.
Я начал замечать изменения в людях. Сначала маленькие. Человек перестал спорить. Другой перестал смеяться.
Третий перестал спрашивать, зачем. Они просто выполняли задачи. Сначала мне это понравилось. Производительность выросла.
Ошибок стало меньше. Работа шла быстрее. Потом я заметил кое-что ещё. Один из инженеров получил сообщение о смерти матери.
Он прочитал его. Положил терминал на стол. И продолжил работу.
Я спросил:
— Ты в порядке?
Он посмотрел на меня.
— Да.
— Мама умерла.
— Я знаю.
— И тебе…
Я не договорил. Он пожал плечами.
— Это не влияет на текущую задачу.
Я больше ничего не спросил.
Прошло несколько месяцев. Город менялся. Мы тоже. Нам говорили, что это только начало. Что дальше будет ещё быстрее.
Что нам нужно перестать думать о Земле как о единственном доме.
И тогда впервые прозвучало слово:
космос. Не как мечта. Как проект. Создание транспорта. Защита от радиации. Двигатели. Автономные системы.
Планеты. Терраформирование. Мы должны были научиться менять чужой мир так, чтобы он подходил человеку.
Я сидел на лекции и смотрел на изображение пустой планеты.
И думал:
Зачем? На Земле ещё миллиарды людей. Зачем лететь куда-то ещё? Ответа я не получил.
Через год я уже почти не задавал вопросов. Не потому, что перестал быть любопытным. Просто вопросов становилось слишком много.
А ответов — слишком мало. Однажды мне показали список. В нём было несколько тысяч фамилий. Люди, которые должны были работать в новом проекте.
Я спросил:
— Сколько нас?
Мне ответили:
— Десять тысяч.
Я посмотрел на число.
— Десять тысяч?
— Да.
— А зачем столько?
Мне улыбнулись.
— Представь, что будет, если десять тысяч человек получат доступ к тому, что сейчас доступно одному.
Я понял, о ком речь. О Вайнштейне. И впервые почувствовал не восхищение. Страх.
Потом настал день, когда я понял, что мы не участники проекта. Мы — его результат. И одновременно его контрольная группа.
Мне передали документы.
Там стояло:
«Контрольная группа: 115 человек».
Я перечитал. Потом ещё раз. Сто пятнадцать. Все мы. Агенты по добыче информации. Представители прежней системы.
Люди, которые знали, как работал старый мир. Люди, которые должны были сравниваться с теми, кто будет жить здесь.
Я спросил:
— Контрольная группа чего?
Ответа не последовало. Мне стало понятно. Нас не собирались просто обучать. Нас собирались сравнивать.
Смотреть, насколько далеко можно изменить человека.
Я написал последнее сообщение семье. Не потому, что был уверен, что его получат. Наоборот. Я почти не верил.
Но мне нужно было написать. Я написал сестре. Она работала медсестрой в компании. Жене. Она занималась изъятием органов.
Сыну. Он мечтал вырасти и написать книгу о Вайнштейне. Отцу. Он ненавидел компанию и спился после того, как потерял работу.
Матери. Она преподавала лечебное дело, но уже не могла освоить новую программу. Я написал им, что люблю их.
Самое простое, что можно сказать человеку. И самое трудное, если не знаешь, услышит ли он.
Через несколько часов нас начали переводить. Я стоял у входа в город. Последний раз посмотрел наверх.
Там, над нами, была Земля. Обычная. Старая. Шумная. Эмоциональная. Глупая. Медленная. Человеческая.
А передо мной открывались ворота города. Я не знал тогда, что будет дальше. Не знал, что именно с нами сделают.
Не знал, кем мы станем. Но знал одно. Вайнштейн не собирался просто спасать человечество. Он собирался переделать его.
И, возможно, именно поэтому выбрал нас. Чтобы однажды было с чем сравнить. Я вошёл. Двери закрылись.
И впервые за всю жизнь я понял, что могу больше никогда не увидеть небо.
Глава 6. Дети Земли
Когда я был маленьким, отец сказал мне, что Земля принадлежит людям.
Я тогда спросил:
— А кому она принадлежала до нас?
Он рассмеялся.
— Никому.
— Так не бывает.
— Почему?
— Потому что всё кому-нибудь принадлежит.
Отец подумал.
Потом сказал:
— Наверное, поэтому люди и придумали собственность.
Я запомнил этот разговор на всю жизнь. Не потому, что он был важным. А потому, что в нём впервые появился вопрос, на который никто из взрослых не знал ответа.
Откуда мы взялись?
Мы жили у реки. Небольшая деревня. Несколько десятков домов. Земля, которую обрабатывали руками.
Животные. Печь. Колодец. Дети. Очень много детей. У каждого дома обычно было несколько. У моего отца — четверо.
У соседа — шестеро. У старухи Марты — уже никто не мог точно посчитать.
Она говорила:
— Все мои.
И никогда не объясняла, кого именно имеет в виду. В деревне считалось, что дети принадлежат семье.
Но на самом деле они принадлежали всей деревне. Если один ребёнок падал в реку, бежали все. Если у кого-то не хватало еды, делились все.
Если ребёнок заболевал, вокруг дома становилось тихо. Потому что болезнь одного напоминала всем о том, что жизнь вообще-то не гарантирована.
Я не знал, что такое цивилизация. Мы не называли себя цивилизацией. Мы просто жили. Сеяли. Собирали урожай.
Строили дома. Ругались. Мирились. Рожали детей. Хоронили стариков. Потом их детей. Потом детей их детей.
И постепенно замечали, что мир становится другим. Сначала появились новые инструменты. Потом новые способы обрабатывать землю.
Потом люди научились сохранять пищу дольше. Потом научились строить дома выше. Потом появились дороги.
Потом города. Мы стали уходить от рек. И возвращаться к ним. Стали путешествовать. Торговать. Воевать.
Заключать мир. Снова воевать. Чем больше становился мир, тем меньше мы понимали, зачем вообще начали спорить.
В школе нас учили истории. История была простой. Когда-то первые люди жили маленькими группами.
Потом научились пользоваться огнём. Потом выращивать растения. Потом строить. Потом писать. Потом считать.
Потом создавать государства. Потом уничтожать государства. Потом снова создавать. Мы не сомневались.
История казалась прямой линией. От первых костров — к городам. От городов — к машинам. От машин — к тому миру, в котором жили мы.
Каждое поколение становилось умнее предыдущего. По крайней мере, так нам рассказывали. Я верил.
Почти все верили.
Первый раз я усомнился на уроке истории. Учитель рассказывал о происхождении человека. Я поднял руку.
— А кто был первым?
Учитель посмотрел на меня.
— Первый человек?
— Да.
— Точно никто не знает.
— А его родители?
В классе засмеялись. Учитель тоже улыбнулся.
— У первого человека были родители.
— Тогда он не был первым.
Смех прекратился. Учитель посмотрел на меня внимательнее.
— Вопрос сложнее, чем кажется.
— Почему?
— Потому что нельзя определить точную границу.
Он подошёл к доске. Нарисовал линию.
Слева написал:
животное
Справа:
человек
— Где поставить границу?
Я пожал плечами. Он провёл пальцем по линии.
— Вот в этом и проблема.
После урока я подошёл к нему.
— А вы знаете, откуда мы взялись?
Он помолчал.
— Ты спрашиваешь про историю или про жизнь?
— Какая разница?
Он улыбнулся.
— Очень большая.
Я не понял. Тогда. Сейчас понимаю.
Я начал искать ответы. Не потому, что думал, будто найду их. Просто мне стало интересно. Сначала я читал книги.
Потом старые записи. Потом рассказы стариков. Потом религиозные тексты. Потом научные. Ответов было много.
И каждый был уверен, что именно его ответ правильный.
Одни говорили:
нас создали боги.
Другие:
мы произошли от животных.
Третьи:
человек — результат случайности.
Четвёртые:
случайностей не существует. Пятые вообще говорили, что вопрос бессмысленен. Мне больше всего нравились последние.
Потому что они хотя бы честно признавали:
мы не знаем.
У моего деда была своя теория.
Он говорил:
— Земля сама родила людей.
— Как?
— Как рождает всё остальное.
— Но растения рождаются из семян.
— А люди?
— Не знаю.
— Тогда откуда ты знаешь, что Земля не могла?
Он был старым и поэтому считал, что имеет право на подобные ответы. Я спорил. Он смеялся.
Однажды я спросил:
— А почему тогда мы выглядим одинаково?
Он ответил:
— Потому что мы люди.
— Это не ответ.
— Для тебя — нет.
— А для тебя?
Дед долго молчал.
— Для меня уже достаточно.
С возрастом я понял, что люди вообще редко нуждаются в окончательных ответах. Им достаточно ответа, который позволяет прожить следующий день.
Откуда мы взялись? Неважно. Главное — посеять. Кто создал огонь? Неважно. Главное — чтобы он горел.
Почему идёт дождь? Неважно. Главное — собрать воду. Зачем мы живём? На этот вопрос каждый придумывает ответ самостоятельно.
Но потом появился город. Я впервые попал туда уже взрослым. Он был огромным. Я раньше думал, что деревня большая.
Потом думал, что большой город. Оказалось, что нет. Всегда есть что-то большее. Чем больше становился мир, тем меньше я чувствовал себя его частью.
В деревне я знал всех. В городе я не знал почти никого. В деревне человек мог назвать тебя по имени.
В городе ты становился лицом в толпе. В деревне смерть одного человека была событием. В городе смерть одного человека становилась цифрой.
Наверное, именно тогда я впервые понял, что развитие не всегда означает приближение к чему-то хорошему.
Мы научились летать. Потом строить машины. Потом разговаривать через огромные расстояния. Потом смотреть на другие миры.
Я помню первый раз, когда увидел изображение другой планеты. Красная поверхность. Чёрное небо. Никаких деревьев.
Никаких рек. Никаких людей. Я долго смотрел.
И думал:
Интересно, была ли там когда-нибудь жизнь?
Потом подумал:
А если была? И ещё один вопрос пришёл следом. Кто-нибудь там тоже когда-нибудь спрашивал, откуда он взялся?
Однажды я вернулся в деревню. Она почти исчезла. Мой дом ещё стоял. Кривой. Старый. Но стоял. Я зашёл внутрь.
На стене всё ещё висела старая деревянная ложка. Та самая, которой отец кормил нас в детстве. Я взял её.
И вдруг понял:
всё, что я считал своим прошлым, уже стало чьей-то историей. Мой отец умер. Мой дед умер. Люди, с которыми я играл, умерли.
Но их дети продолжали жить. И их дети. Их дети. Человеческая жизнь оказалась удивительной вещью.
Отдельный человек исчезает. А человек как вид продолжает идти. Наверное, именно это мы называем бессмертием.
Не жизнь одного тела. Продолжение других.
В тот вечер я снова вспомнил вопрос, который задал отцу много лет назад.
— А кому принадлежала Земля до нас?
Теперь я мог ответить сам. Я посмотрел на реку. На поля. На старый дом. На небо.
И сказал вслух:
— Никому.
Но впервые не поверил собственным словам. Потому что если Земля действительно всегда была нашей,
почему у меня было ощущение, будто мы здесь гости?
Перед сном я открыл старую книгу. Она досталась мне от деда. В ней не было ничего особенного. Старые записи.
Рисунки. Списки имён. Даты рождений. Даты смертей. Истории нескольких поколений. Я перелистывал страницы.
Потом остановился. На одной из последних страниц был нарисован человек. Очень простой рисунок. Голова.
Тело. Руки. Ноги. Рядом стояла дата. Очень старая. Настолько старая, что я не смог определить, насколько.
Под рисунком было написано:
«Первый из нас».
Я улыбнулся. Конечно. Ещё одна сказка. Я закрыл книгу. Положил её на стол. И выключил свет.
Тогда я ещё не знал, что однажды кто-то найдёт доказательство того, что слово «первый» было написано там совершенно не случайно.
Но не потому, что человек, нарисованный на странице, действительно был первым. А потому, что до него уже кто-то существовал.
Кто-то, о ком мы ничего не знали.
Глава 7. Жатва
В тот год урожай был хороший. Я помню это потому, что отец впервые за много лет сказал:
— Зимой не голодать будем.
Он сидел на крыльце и перебирал зерно. Я стоял рядом. Смотрел, как оно падает между его пальцами.
Одно за другим. Сухое. Тяжёлое. Настоящее.
— Значит, хватит?
Отец улыбнулся.
— Если ничего не случится.
Я тогда не понял, почему он это сказал. Теперь понимаю. У нас всегда что-нибудь случалось.
Утро началось как обычно. Мать разбудила младших. Сестра пошла за водой. Я проверил ловушки. Отец ушёл на поле.
Солнце поднялось. Небо было чистым. Потом оно потемнело. Я сначала подумал, что начинается дождь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: