Падальщик
— Пойдём.
Манника не спросила, куда и зачем. Она просто поднялась с койки и пошла следом, ступая босыми ногами по холодному металлу коридора.
В каюте было теплее. Свет здесь тоже был другим — ровным, чуть желтоватым, без дрожащего полумрака её отсека. Манника остановилась у входа. Дальше без разрешения она не прошла. Сложила руки перед собой и опустила голову.
Асмадей подошёл к шкафу, встроенному в переборку, и открыл первую створку. Ничего подходящего — только его собственная запасная форма, аккуратно сложенная стопкой. Он закрыл её и потянул вторую. Там нашлись несколько свёрнутых покрывал и какое-то старое тряпьё, назначения которого он уже и не помнил. Асмадей начал перебирать их, отбрасывая одно за другим.
— Сейчас найду что-нибудь, — пробормотал он, не оборачиваясь.
Ответа не последовало.
Он вытянул одно из покрывал. Оно оказалось слишком тонким. Асмадей швырнул его в сторону и продолжил рыться дальше, раздражённо переставляя коробки на нижней полке.
— Да где же…
Наконец пальцы нащупали плотную ткань.
— Ага. Вот это подойдёт.
Асмадей вытащил шерстяное одеяло, выпрямился и обернулся.
Манника всё ещё стояла у двери и смотрела на него.
— Чего? — спросил он, резче, чем хотел.
Манника сразу опустила глаза.
Её тонкие пальцы медленно нашли завязки на вороте серой робы.
— Мне раздеться, господин? — тихо спросила она.
Асмадей моргнул.
— Что?
Манника, решив, что он не расслышал, добавила совершенно спокойно:
— Или встать на колени? Как вы предпочитаете?
Асмадей застыл. На несколько мгновений он растерялся, не зная, что сказать.
— Нет, — наконец выдавил он. — Не нужно. Ничего из этого не нужно.
Манника замерла, всё ещё держа пальцы на завязках. В её взгляде мелькнуло удивление. Она явно ожидала другого ответа. Несколько секунд она просто смотрела на Асмадея, потом медленно опустила руки.
— Тогда что вы хотите, чтобы я сделала? — спросила она.
Асмадей посмотрел на неё, потом на одеяло которое держал. Только теперь, кажется, вспомнил, зачем вообще привёл её сюда.
— Ничего.
Он шагнул к ней и протянул одеяло.
— Вот. Возьми.
Манника не шевельнулась.
— Там холодно, — добавил он.
— Я… не понимаю.
Её взгляд опустился на одеяло. Потом снова поднялся на Асмадея. Она смотрела на него с такой осторожностью, будто пыталась понять, где здесь подвох.
— Я сказал: возьми.
Только после этого она робко протянула руки.
— Мне… правда можно?
Асмадей нахмурился.
— Да.
Манника прижала одеяло к груди. Грубая шерсть наверняка кололась, но она будто не замечала. Пальцы сжались на ткани, удерживая её крепче, чем было необходимо.
— Спасибо, господин.
— Иди, — сказал он, кивнув на дверь. — Я распоряжусь, чтобы починили обогрев в твоём отсеке.
Манника уже собиралась уйти, но вдруг замерла. Словно забыв о его присутствии, она всматривалась куда-то в глубину каюты. Зрачки чуть расширились, и на лице появилось почти детское, невозможное в её положении изумление.
Пальцы разжались сами собой. Одеяло скользнуло вниз, и Манника едва успела перехватить его у самого пола, прижав обратно к груди трясущимися руками.
Асмадей обернулся. Никого.
Манника моргнула, будто выныривая из наваждения. Медленно, с трудом отрывая себя от этого видения, повернулась к Асмадею.
— Господин, — прошептала она, и голос её дрогнул, — Кто эта женщина?
Асмадей замер.
— Какая женщина?
Манника посмотрела на него с недоумением.
— Вы её не видите? — В голосе прозвучала нарастающая тревога — будто сам факт, что Асмадей не понимает, о чём она говорит, был страшнее того, что она увидела.
На этот раз он даже не обернулся.
— Здесь никого нет, — сказал Асмадей ровным холодным голосом.
Манника побледнела. Растерянность в её взгляде сменилась страхом.
— Простите, — проговорила она, отступая на шаг к двери. — Мне показалось. Просто показалось, господин.
Она говорила торопливо, будто пыталась поскорее исправить свою ошибку. Манника уже поняла, что сказала лишнее, и теперь боялась наказания.
Но глаза её, метнувшиеся напоследок в тот же тёмный угол каюты, говорили обратное. Она была уверена в том, что видела. Уверена настолько, что даже страх наказания не смог до конца стереть с её лица отголосок того детского изумления, которое на миг вспыхнуло в ней при первом взгляде на эту фигуру.
Дверь за Манникой закрылась, и Асмадей ещё долго глядел на то место, где она только что стояла.
Она видела её! Она видела мать! Да что такое эта рабыня?!
Он опустился обратно в кресло, и пальцы сами потянулись к трубке, но Асмадей остановил руку на полпути, брезгливо отдёрнув её.
За все это время никто не видел мать. Никто кроме него самого. Годами он считал это доказательством худшего — что мать была не более чем милосердной галлюцинацией, которую подсовывал ему изнурённый разум, чтобы он не сошёл с ума окончательно.
Манника видела мать…
Асмадей не сразу понял, что именно его так напугало. Несколько секунд он просто сидел неподвижно. Пальцы похолодели, в груди стало тесно. Он попытался вдохнуть глубже, но воздух будто застрял где-то в горле. Потом одна мысль вспыхнула так ясно, что от неё стало ещё страшнее.
Если она видела — значит, может рассказать. Если расскажет — узнают о матери.
Асмадей до боли сжал переносицу, будто это могло остановить череду мыслей, обрушивавшихся одна за другой.
Если узнают — её найдут.
Асмадей почувствовал, как внутри всё холодеет.
— Нет… Только не её.
А что если Маннику подослали? Что, если кто-то наверху уже заподозрил неладное?
Асмадей знал, что будет с ним самим, если об этом узнают. Его сознание вывернут наизнанку. Будут искать, пока не найдут то, что нужно, а потом просто утилизируют. Без суда. Без объяснений. Как неисправную вещь, которая стала опасной. Но это почти не пугало Асмадея. Страшно было другое. Пока они будут копаться в его сознании, они доберутся до матери.
Асмадей вдруг увидел её другой — не серебристой тенью из темноты, а такой, какой она могла бы стать. Асмадей никогда не говорил матери об этом — слишком хрупкой казалась эта мечта. Но она жила в нём столько, сколько он помнил себя.
Перерождение…
Однажды мать должна была уйти дальше. Не исчезнуть, не раствориться, не остаться навечно тенью в его каюте, а получить другую жизнь. Другую судьбу. Может быть, родиться где-нибудь далеко, под чужим солнцем. Может быть, стать по-настоящему счастливой — и даже не знать, что когда-то была матерью офицера, уничтожающего чужие миры.
Только теперь он впервые подумал: кто-то может отнять у неё это. Не убить — хуже. Уничтожить душу. Стереть саму возможность следующей жизни.
Асмадей резко вдохнул.
— Нет… — на этот раз голос прозвучал громче.
Нет. Этого он не допустит.
Манника… Она была во всём виновата. Эта рабыня не должна никому ничего рассказать. Ни слова. Никому.
Асмадей вскочил с кресла и принялся ходить по каюте. Нужно заставить её молчать. Приказать. Запугать. Запереть. Убить?..
Асмадей остановился. Рука потянулась к поясу, туда, где обычно висел клинок, прежде чем он вообще осознал, что делает. Пальцы сомкнулись на пустой пряжке — оружие осталось у входа, вместе со всем остальным снаряжением, снятым перед сном. И в это самое мгновение, не найдя рукояти, Асмадей будто очнулся.
Он отдёрнул руку, как от огня, и замер посреди каюты, тяжело дыша. Ладони мелко дрожали. Асмадей машинально сжимал и разжимал пальцы, глядя на них, как на чужие, — руки, которые мгновение назад искали оружие с одной-единственной целью. Убить рабыню.
Он представил себе её смерть отчётливо, во всех деталях: как заносит клинок, как во взгляде Манники, ещё не успевшей понять, что происходит, застывает недоумение, как тёмным пятном расползается по серой ткани робы кровь.
Убийцей. Вот кем он едва не стал. Асмадей закрыл глаза и медленно, глубоко вдохнул. На несколько секунд стало легче. Он ведь не сделал этого. Отдёрнул руку. Одумался.
И тут ему в голову пришла другая мысль.
«Я не обязан убивать её сам».
Асмадей медленно открыл глаза.
«Можно просто утилизировать девчонку. Это ведь совсем другое»
Утилизировать. Просто техническая процедура, вроде списания сломанного оборудования. Не нужно клинка. Не нужно крови на собственных руках. Он даже не прикоснётся к ней. Просто оформит документ. Разве это сделает его убийцей? Нет. Убийца — это исполнитель приговора. А он всего лишь подпишет бумагу.
Всё случится где-то в другом отсеке, тихо, буднично. Ему даже не придётся это видеть. Никто не заметит. Никто не спросит, почему рабыня, доставшаяся ему вчера, сегодня уже отправлена в утиль, — таково его право. Манника умрёт, а мать останется цела.
И разве это его вина? Система придумана не им. Право решать судьбу рабыни дано ему по закону, который существовал задолго до его рождения и будет существовать ещё долго после. Манника — не первая пленница, отправленная в утиль за меньшую провинность, и уж точно не последняя. Он лишь немного ускорит неизбежное. Может быть, даже окажет ей милость — избавит от долгих лет службы, от новых шрамов, от нового хозяина. Разве не лучше для неё самой умереть сейчас, быстро, без боли, чем тянуть эти сорок-шестьдесят лет, обещанных в досье?
Асмадей сел за терминал прежде, чем успел додумать эту мысль до конца — будто тело двигалось быстрее рассудка, спеша избавиться от возможности передумать.
Курсор мигал в пустом поле.
Он занёс пальцы над клавишами. Что написать? Утрата функциональности? Нет, не годится. А что если это будет правда? Вернее часть правды?
Асмадей начал печатать: «Единица демонстрирует признаки нестабильного психического состояния, выражающиеся в галлюцинаторных эпизодах и неконтролируемых вспышках эмоциональной реактивности. Дальнейшая эксплуатация нецелесообразна ввиду риска для окружающих».
Он поставил подпись. Экран мигнул, подтверждая приём документа, и тут же выдал стандартную форму — назначение времени и исполнителя.
Асмадей открыл список дежурных по отделу утилизации. Пробежал глазами фамилии, остановился на первой попавшейся, не всматриваясь, — какая разница. Вызов. Ожидание.
Экран отозвался коротким подтверждением: «Заявка принята. Исполнитель: техник третьего ранга Эрван Крейд. Время: 07:00. Единица будет доставлена в отдел утилизации согласно графику».
Семь утра. До смерти Манники осталось меньше девяти часов.
Глава 3
Ночь — вернее то, что называлось ночью на космическом корабле, — тянулась бесконечно. Асмадей лежал без сна, глядя в потолок каюты. Несколько раз он поднимался, подходил к иллюминатору, вглядывался в темноту за стеклом, потом снова ложился — и снова не мог уснуть. В какой-то момент он потянулся за трубкой, но так и не зажёг её, просто держал в руках, катая мундштук между пальцами. Часы на панели над дверью медленно отсчитывали цифры. Три часа. Четыре. Половина пятого.
Около семи он поднялся с постели и пошёл к Маннике.
Дверь отсека отъехала в сторону почти беззвучно. Лампа у входа мигнула — раз, другой — прежде чем разгореться ровным, тусклым светом. Манника спала — свернувшись калачиком под тем самым одеялом, которое он отдал ей накануне. Лицо, обычно настороженное и напряжённое, сейчас казалось на удивление спокойным.
Асмадей замер на пороге. Он смотрел на неё и вдруг подумал, что за всё время, что она была в его каюте, он ни разу не видел её такой. Рука, которую она вчера протянула к одеялу с таким недоверием, теперь лежала расслабленно, ладонью вверх.
Губы были чуть приоткрыты. Седая прядь упала на щёку и мерно колыхалась в такт дыханию.
Одна нога высунулась из-под одеяла. Манника чуть пошевелилась во сне и медленно подтянула её к себе, снова пряча под тёплой шерстью. Спящая, она ничем не напоминала ту тихую, вымуштрованную тень, что появлялась перед ним с опущенной головой и заученным «да, господин».
Манника ни о чём не подозревала. Спала спокойно и не знала, что эта ночь была для неё последней.
Что-то дрогнуло у Асмадея внутри, но он тут же постарался это заглушить.
Он стоял так дольше, чем следовало, — не решаясь ни разбудить её, ни уйти. Манника пошевелилась во сне, и он вздрогнул, будто его застали за чем-то постыдным. Пора было будить её.
— Манника, — позвал он.
Веки дрогнули, серые глаза приоткрылись — сонные, растерянные. Сначала Манника смотрела на него, не понимая, где находится. Потом взгляд прояснился.
— Господин?
Она села, придерживая сползшее с плеч одеяло.
— Сейчас за тобой придут, — сказал Асмадей, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.
— Придут? — переспросила Манника. — Зачем?
Он ничего не ответил. Не смог. Манника нахмурилась, ожидая, что Асмадей всё же скажет что-то ещё, но он молчал.
Взгляд метнулся к двери, потом снова к нему. Он видел, как гаснет последняя сонная мягкость в её чертах, сменяясь тревогой.
— Господин, — повторила она, и голос дрогнул. — Куда меня отправляют?
Манника смотрела на него — сначала с недоумением, потом всё пристальнее, будто пыталась прочитать ответ по его лицу, раз он не желал произносить его вслух. И то, что она там увидела, судя по всему, было красноречивее любых слов.
— Нет, — прошептала она, качая головой. — Нет, это не…
Она не договорила. Глаза широко распахнулись. В них мелькнуло понимание.
— Утилизация… — произнесла она наконец.
Плечи её опустились, руки разжались, отпуская одеяло, которое медленно сползло вниз.
— Значит, вот как… Можно хотя бы узнать, за что?
Асмадей отвёл взгляд.
— Это не имеет значения.
— Не имеет значения… — повторила она едва слышно — так, будто эти слова причинили боль сильнее, чем сама новость об утилизации. — Ну конечно. Жизнь рабыни не имеет значения.
Манника медленно поднялась с койки. Босые ноги коснулись холодного пола, но она, кажется, этого даже не заметила. Выпрямившись во весь рост, она посмотрела на Асмадея в упор, а потом вдруг тихо произнесла:
— Трус.
— Что?
— Вы трус, господин. — повторила она уже твёрже. — Вы испугались увиденного мной прошлой ночью. Настолько испугались, что решили меня убить. И вместо того чтобы прийти сюда и сделать это выбрали утилизацию. Выбрали подлость. Почему утилизация? Убить духу не хватило? И сказать мне правду в лицо тоже?
Асмадей молчал, не находя, что ответить. Манника стояла перед ним — хрупкая, босая, в тонкой рубахе, — и всё же в этот миг казалась выше его ростом.
За дверью послышались шаги. Манника замерла, услышав их. Злость, ещё секунду назад придававшая ей сил, схлынула так же быстро, как и появилась. Шаги остановились у самой двери. Манника порывисто вдохнула.
Асмадей не вынес ее взгляда и отвернулся первым — трус даже в эту секунду.
— Прощай, Манника, — произнёс он глухо.
Он уже потянулся к панели, чтобы открыть дверь, когда за спиной раздался её голос.
— Подождите.
Асмадей замер, не оборачиваясь.
— Я хочу сказать вам одну вещь.
Он медленно повернулся.
— Что бы ты ни сказала, это уже ничего не изменит.
— Не важно. Просто выслушайте меня. Пусть это будет последнее хорошее, что я сделаю.
Асмадей молчал, ожидая.
— Доберитесь до Талеона, — сказала Манника. — Там вы сможете помочь своей матери. Дать ей настоящую жизнь и свободу.
— Откуда…
Асмадей не успел договорить. Дверь отъехала в сторону. В проёме стоял невысокий мужчина в форме технической службы — сухопарый, с блеклым, ничем не примечательным лицом и равнодушным, усталым взглядом. За его спиной, чуть позади, замерли двое солдат в чёрной броне.
— Здравствуйте, господин офицер. Техник третьего ранга Крейд, — представился мужчина. — Прибыл по заявке на утилизацию биологического объекта под номером… эээ… секунду, — он сверился с планшетом. — Семь-два-один-девять, Мони́к Сёрре́н, землянка.
Манника смотрела то на техника, то на солдат за его спиной, то снова на планшет в его руках, где, судя по всему, была записана вся её жизнь — сведённая к нескольким строкам технического отчёта.
Крейд бегло окинул отсек взглядом.
— Это она? — кивнул он в сторону Манники, стоявшей позади Асмадея.
— Да.
— Прекрасно. Тогда приступим, — спокойно сказал техник.
Он сделал отметку в планшете и шагнул в каюту. Двое солдат одновременно двинулись следом.
Манника отступила на шаг.
— Распишитесь здесь, господин офицер, — техник протянул планшет Асмадею, — а мы пока её подготовим.
Крейд отстегнул от пояса металлический ошейник.
— Обычно на этом этапе мы надеваем ограничители, — пояснил он, будто извиняясь перед Асмадеем за неудобство процедуры. — Формальность. Некоторые объекты паникуют перед транспортировкой. Вы не против?
Крейд выжидающе посмотрел на Асмадея, всё ещё держа браслет наготове. Асмадей молча смотрел в планшет — и техник, приняв это молчание за согласие, коротко кивнул солдатам. Те сдвинулись с места.
Манника инстинктивно отшатнулась назад, но бежать было некуда. Широкоплечий солдат сделал стремительный рывок вперед. Манника попыталась оттолкнуть его, ударить, но боец даже не заметил этих слабых попыток. Он заломил её руки за спину и Манника охнула от боли.
— Не дёргайся, или сломаю тебе что-нибудь, — бросил солдат.
Второй конвоир тут же достал из подсумка на поясе магнитный фиксатор. Раскрыл браслет и обхватил им сведённые запястья Манники. Раздался короткий, сухой щелчок, и на внутренней стороне браслета вспыхнул тусклый красный огонёк, скользнувший вдоль обода и погасший.
Крейд подошёл, небрежно играя ошейником.
— Голову вверх, — коротко приказал он.
Манника отпрянула, насколько позволяли скованные руки и хватка солдата. Крейд не стал повторять. Он грубо схватил её за волосы и резко запрокинул голову назад. Ледяной, тяжелый обруч намертво сомкнулся вокруг горла. В тот же миг ошейник отозвался злобным, низким гудением.
Только после этого солдаты отпустили её и отступили на шаг, оставив Маннику стоять посреди отсека.
Она взглянула на конвоиров, затем на Асмадея. В её глазах читался немой вопрос: неужели вы позволите этому случиться?
— Готово, — сказал техник и улыбнулся. — Объект семь-два-один-девять, предупреждаю: при попытке бегства или неповиновении через ошейник будет подан электрический разряд. Поэтому лучше не сопротивляться.
Асмадей все также растерянно глядел на планшет в руках.
— Господин офицер? — техник чуть приподнял бровь, не понимая заминки. — Необходимо поставить подпись в акте передачи.
Асмадей смотрел на экран, но буквы расплывались перед глазами.
— Я правильно понимаю, что пока я не заверил документ она моя собственность?
Крейд явно не ожидал вопроса вместо подписи.
— Всё верно, господин офицер. Правовой статус объекта не меняется до момента фактической передачи и подтверждения процедуры. Она все еще принадлежит вам.
— Значит, сейчас я могу делать с ней всё, что сочту нужным?
— Формально вы правы, но так как документ уже подан…
Асмадей не дослушал. Он шагнул вперёд и теперь стоял прямо перед Манникой, заслоняя её собой от Крейда.
— Хорошо, — сказал Асмадей. — Если она всё ещё моя собственность, тогда у меня есть право отозвать заявку.
Он протянул планшет обратно технику, так и не поставив подпись.
— Простите? — удивился Крейд.
— Я отменяю заявку.
Манника вскинула голову, не веря тому, что слышит.
— Господин офицер, — произнёс техник, — при всём уважении, в заявке указаны серьёзные основания. Вы не можете ее отменить. Если единица действительно демонстрировала указанные симптомы…
— Она ничего не демонстрировала, — оборвал Асмадей. — Вчера ночью я принял слишком много психостимуляторов и решил воспользоваться своим подарком. Она не сразу подчинилась — и я, признаю, отреагировал жёстче, чем следовало. Рабыня попыталась вырваться. А неповиновения я не терплю. Утилизация показалась подходящим способом её проучить.
За спиной Асмадея тихо звякнули фиксаторы. Манника судорожно вдохнула.
— Признаться, я даже не помню, что написал. Утром, разумеется, гнев прошёл. Заявка была составлена сгоряча, под веществами, и не отражает реального положения дел. — Я получил желаемый результат. Дальнейшую процедуру считаю нецелесообразной.
Крейд слушал, не перебивая, с профессиональным безразличием — будто подобные истории с офицерами были для него рутиной, изрядно надоевшей за годы службы.
— Понимаю. Хорошо, что вы одумались до фактической утилизации, а не после. Однако позвольте уточнить. Вы утверждаете, что причина указанная в документе ложная?
— Да, — сказал Асмадей.
— Господин офицер, хочу уведомить, что ложные сведения в таких докуметах — серьёзное нарушение регламента. Мне придётся отметить это в рапорте.
— Отмечайте.
— Вы подтверждаете, что сейчас находитесь в ясном сознании и считаете объект пригодным к дальнейшей эксплуатации?
— Да.
— Вы уверены, что не хотите довести процедуру до конца?
— Не хочу.
Крейд достал из подсумка небольшое сканирующее устройство и активировал его коротким нажатием. Тонкий синий луч скользнул по бейджу на груди Асмадея, считывая идентификационный код.
— Предупреждаю. После отзыва повторная утилизация по тому же основанию будет невозможна без медицинского заключения.
— Понятно.
— Для отмены заявки требуется биометрическое подтверждение владельца, — пояснил Крейд. — Приложите ладонь.
Асмадей молча протянул руку. Сканер пискнул, зафиксировав отпечаток, и на маленьком экране устройства высветилась строка подтверждения.
Крейд снова взялся за планшет. Пальцы забегали по сенсорной панели.
— Основание отмены: ложные сведения в первичной заявке, — произнёс он вслух, печатая одновременно. — Заявитель признал факт составления документа в состоянии интоксикации психоактивным веществом.
Экран мигнул, запрашивая дополнительное подтверждение. Крейд коснулся значка ввода.
— Статус объекта семь-два-один-девять, — продолжил он, — меняется с «утилизация» на «возврат владельцу». Дело переводится в архив с пометкой о нарушении регламента подачи документов.
Планшет издал короткий сигнал, и на экране проступила новая строка — судя по всему, автоматически сформированный номер дела.
— Заявка номер 12507 аннулирована, — сказал Крейд, поворачивая экран так, чтобы Асмадей мог видеть подтверждение. — Копия отчёта будет направлена в дисциплинарный отдел в течение суток. Ожидайте вызова для дачи объяснений.
Он убрал планшет под мышку.
— Снимите фиксаторы, — бросил он солдатам.
Один из них подошёл к Маннике, расстегнул браслет и убрал его назад в подсумок. Манника попыталась пошевелиться, но плечо, которое солдат заламывал слишком сильно, отозвалось обжигающей болью. Она поморщилась, но не издала ни звука — только на мгновение прикрыла глаза, пережидая, а потом снова застыла, глядя в пол.
Ошейник Крейд снимал сам. Он уже потянулся к замку, но вдруг остановился и спросил Асмадея.
— Или его оставить?
— Не нужно.
— Как скажете.
Крейд вновь потянулся к замку.
— Голову чуть вверх.
Манника медленно подняла подбородок.
Техник провёл пальцами по металлическому ободу, нашёл нужную точку и нажал. Раздался короткий электронный сигнал. Обруч с сухим щелчком разомкнулся. Гудение оборвалось мгновенно, будто выключили невидимый рубильник, и Манника резко, судорожно вдохнула — глубоко, всей грудью, будто до этой секунды едва дышала, боясь потревожить устройство на собственном горле. На бледной коже осталась красная полоса.
— Всё, — спокойно сказал техник. — Сегодня вам повезло. До встречи в нашем отделе, объект семь-два-один-девять.
Он развернулся к солдатам.
— Уходим.
Оба конвоира синхронно направились к выходу, ни разу не оглянувшись на Маннику. Крейд задержался в проёме двери.
— Должен заметить: если в дальнейшем подобное повторится, лучше использовать стандартную процедуру дисциплинарного воздействия. Утилизация — крайняя мера. И в следующий раз не подавайте документы в таком состоянии. Наш отдел не любит лишнюю работу.
— Я учту.
— Надеюсь. Хорошего дня, господин офицер, — сказал он и вышел.
За спиной Асмадея раздался короткий звук. Едва слышный, сдавленный всхлип, который Манника попыталась подавить, но не смогла.
Асмадей обернулся. Манника стояла на том же месте, где её оставили солдаты и смотрела в пустоту, будто до сих пор видела перед собой техника и не могла поверить, что всё уже закончилось. Руки, только что освобождённые от фиксаторов, безвольно висели вдоль тела. Пальцы подрагивали — мелко, непрерывно.
Асмадей не знал, подойти ему или остаться на месте.