Когда говорит степь
Но сегодня всё было слишком необычным. И само обещание отца было необычным. И спешка сватов. И взгляд, с которым Сауле смотрела на дверь, будто тоже чего-то ждала.
Поэтому внутри Даны жило тихое, упрямое ожидание. Она думала, что раз всё случилось так странно, почти как в старых сказках, которые она читала в потрёпанных книжках, то, возможно, и жених появится вопреки традиции. Может быть, его захотят представить сразу. Может быть, он захочет поговорить, объясниться, познакомиться лично, чтобы не быть тенью за взрослыми мужчинами.
Она ловила каждый шаг во дворе и каждый шорох в коридоре. Сердце вздрагивало, когда кто-то громко отодвигал стул. Ей казалось, что сейчас дверь откроется и войдёт он, тот самый незнакомый парень, о котором она знала только одно — он сын того, кто спас её отца.
Иногда она почти слышала своё собственное ожидание, как слышат в степи далёкий топот, которого ещё нет, но который будто приближается.
Её взгляд блуждал, несмотря на то что она старалась смотреть в пол. Порой она поднимала глаза и смотрела в сторону двери так, будто проверяла: а вдруг? А вдруг сегодня не про традицию, а про людей? А вдруг его привезли с собой, но пока держат в сторонней комнате? А вдруг сваты решили, что лучше будет, если они встретятся сразу, чтобы снять лишнюю неловкость?
Эти мысли не были мечтой. Это было желание ясности, желание понять, за кого её собираются отдавать, желание увидеть того, с кем связывают её имя.
Но дверь оставалась пустой.
Дана, спрятавшись за занавеской, следила за каждой фразой. Она наблюдала за ритмом беседы, за паузами между тостами, за тем, как меняются лица гостей. Она ждала, что кто-то скажет правду сам. Ждала, что кто-то поднимет эту тему.
Разговор за столом шёл в своём ритме. Тосты сменялись короткими историями, чай лился тонкой струёй, смех Айдара иногда прорывался мягким светом между серьёзными фразами.
Но в какой-то момент воздух стал густеть, словно дом ждал чего-то несказанного. И именно тогда Талгат медленно поднялся.
Стул скрипнул. Сауле перестала разливать чай. Айдар приподнял брови. Даже Дана, сидевшая за занавеской, замерла, будто вслушивалась телом.
Талгат держался за край стола, чтобы скрыть, как дрожит рука. Он оглядел гостей, кивнул каждому по очереди, уважительно, как положено хозяину дома. Потом вдохнул тяжело, как человек, который поднимает на плечи камень.
— Рахмет, уважаемые гости, — начал он. Голос был хриплый, будто прошёл через горсть пепла. — Рахмет всем вам. За ваши подарки. За ваши тёплые слова.
Гости кивнули. В доме стало тише, чем бывает ночью в степи.
— Но… — сказал Талгат. И это «но» сразу сдвинуло воздух. — Но я… Я должен кое-что сказать.
Он замолчал. Слова застряли, как комок пыли в горле. Он сглотнул, снова вдохнул, на секунду закрыл глаза, будто собирал в одну линию разбегающиеся мысли. Когда он наконец вновь заговорил, голос стал прямее.
— Той ночью, — он переместил вес с ноги на ногу и посмотрел на Таншолпан, — я впервые за долгое время ощутил страх. Чего скрывать, я был на грани смерти. И только благодаря вашему мужу я остался жив.
Айдар опустил взгляд. Старший сват похлопал его по спине. Сауле спрятала руки под стол.
Талгат продолжил:
— Айдар… — он кивнул в сторону гостя. — Ты вытащил меня не только из лап волков, но и из лап самой смерти. Я сказал тебе тогда, повторю и сейчас, перед всеми: я в вечном долгу перед тобой.
Слова ложились тяжело, но честно.
— Я был обессиленным, напуганным, но благодарным тебе, — он почти прошептал. — В тот момент я, видимо, не ведал, о чём говорю.
Он посмотрел на гостей так, будто просил их услышать не только слова, но и его сердце.
— Я… поспешил… Не подумал. Это неправильно. И не по-мужски. Но я должен признать…
Сауле кивнула едва заметно — как знак, что он наконец говорит то, что нужно.
— Сейчас другое время, — сказал он уже увереннее. — Другой век. Наши дети другие. Молодёжь… она ведь как? Сейчас всё решает сама. А наше время, видимо, уходит.
Айдар поднял глаза. Это был честный взгляд. Старший сват приподнял подбородок, внимательно выслушивая хозяина дома. Талгат глубоко вдохнул.
— Я… — он говорил медленно, подчёркивая каждое слово. — Я сказал своё слово. Но решать буду не я.
Он повернулся слегка в сторону той комнаты, где за занавеской сидела Дана.
— Моя дочь… — голос дрожал. — Не моё слово будет решающим… Так как это её судьба, то и решать будет моя дочь.
И добавил ещё тише, но твёрдо:
— Как она скажет, так и будет. Но обижаться можете на меня, не на неё.
В доме воцарилась неловкая, тяжёлая и тревожная тишина, как на полигоне после испытания, когда звук уже смолк, а воздух ещё дрожит. Каждый сидел прямо, будто боялся случайным движением нарушить атмосферу, и ожидал взрывную волну. Нервозность разлилась по столу, как горячий чай, который случайно пролили на скатерть: её никто не видел, но все почувствовали.
Старший сват переглянулся с Айдаром. Тот чуть выдохнул, будто ожидал это признание. Сауле прикрыла глаза — то ли от облегчения, то ли от волнения. Затем шевельнулся один из сватов. Он медленно кивнул, будто признавая право хозяина на такие слова. Другой мужчина посмотрел в сторону занавески — туда, где тихо сидела Дана. Его взгляд был не любопытным, а осторожным, будто он пытался понять, слышит ли она каждую фразу.
Айдар кашлянул, коротко и чуть неловко, как человек, которому сказали что-то слишком личное при всех. Он тут же опустил глаза в пиалу и принялся её покачивать, перемешивая чай.
И именно в этот момент, когда все, казалось, ждали, что разговор закончится, Таншолпан чуть приподнялась со своего места. Спокойная, мягкая, с глазами, в которых жило тепло.
Она поднялась не полностью, только настолько, чтобы голос её звучал чуть выше стола.
— Ну что ж… — сказала она тихо. — Раз уж слово сказано и раз уж теперь решает ваша дочь…
Она перевела взгляд к занавеске. В её глазах не было ни упрёка, ни просьбы. Лишь уважение.
— Қызым2, — произнесла она почти шёпотом, но так, что услышали все. — Войди, пожалуйста.
Дана за занавеской почувствовала, как сердце сжалось и что следующий шаг принадлежал ей.
Ткань в дверном проёме дрогнула.
Талгат едва заметно вздохнул.
Сауле резко подняла голову.
Айдар снова опустил взгляд.
Старший сват отодвинул тарелку, словно освобождая пространство.
Дана медленно поднялась. Она вышла не как невеста и не как гость, а как человек, который вдруг понял, что его имя только что положили на стол между пиалами. Серое платье двигалось за ней тихой волной, почти не касаясь пола. Ладони были сцеплены, чтобы никто не увидел волнения. Она сделала шаг, потом второй. И в каждом шаге слышалось то, что она не произносила вслух: страх, достоинство, растерянность и уважение.
Она остановилась у края дастархана, подняла глаза и впервые за вечер посмотрела на гостей. В этом взгляде было всё: благодарность за правду, обида на ситуацию, ожидание, которое сжигало её изнутри, и странное спокойствие девушки, которая решила идти до конца, даже не зная, что ждёт впереди. Комната, полная взрослых голосов, казалась теперь слишком тихой. И каждый гость, и даже Айдар, едва заметно выпрямились, будто хотели дать ей больше воздуха. Дана стояла, как тонкая свеча на ветру, и всё равно не угасала.
— Здравствуйте. — Она обвела присутствующих спокойным взглядом. — Простите, что вмешиваюсь. Я знаю, что это неправильно и, возможно, даже грубо. Но раз уж моё имя сегодня звучало… Я должна сказать несколько слов.
Она немного поправила осанку, чтобы голос не дрожал, и перевела взгляд на Айдара.
— Прежде всего… спасибо вам. — Она говорила тихо, но так, что каждое слово ложилось прямо в сердце слушающих. — За то, что спасли моего отца. За то, что в ту ночь вы были рядом. За то, что вернули его домой. Мы… мы все понимаем, какой это поступок. И я благодарна вам. От себя. Честно.
Айдар поднял глаза, словно хотел что-то ответить, но не решился.
Девушка перевела дыхание, коротко, будто собиралась с духом.
— Но я должна сказать и о себе. — Она сжала пальцы, чтобы удержать голос ровным. — Все эти дни… для меня всё это было неожиданным. И тяжёлым. Я старалась слушать, понимать, принимать. И даже сегодня, пока я слушала вас, я всё равно ждала. Ждала хотя бы одного шага. Одного слова. Частицы внимания от человека, о котором идёт речь.
Она опустила взгляд, потом снова подняла — уже смелее.
— И, прежде чем я отвечу… — она сделала паузу, в которой слышно было, как взволнованно дышит комната. — Я хотела бы знать: а почему его нет здесь?
Гости замерли.
Старший сват медленно выдохнул.
Сауле сжала руки у груди.
Дана продолжала:
— Я знаю, что по обычаю жених не должен приезжать. Но я также знаю, что это не нарушение, многие допускают этот момент. Но в нашем случае всё произошло так неожиданно… так необычно… что я подумала… может быть… — она чуть качнула головой. — Может быть, он приедет. Захочет увидеть меня. Сказать хоть пару слов. Узнать, кто я.
И тут её голос всё-таки дрогнул. Совсем немного.
— Неужели ему всё равно? На меня… моего отца… мою маму…
Она быстро глотнула воздух, пытаясь удержать себя в рамках.
— Как он… относится ко мне? К тому, что здесь сейчас происходит? Он знает? Хочет ли он? Или для него я только… слово, сказанное в ночь, которую он даже не видел своими глазами?
Глаза Даны блеснули. Слёзы поднялись медленно, как вода в роднике — сначала невидимые, потом заметные, но ещё не падающие на щёки.
— Я никого не хочу обидеть, — сказала она тихо. — Но, прежде чем отвечать… я бы хотела знать, почему его здесь нет?
И в этот момент в доме стало так тихо, будто стены задержали дыхание вместе со всеми.
Сваты неуверенно переглянулись.
Ещё один мужчина слегка отодвинул пиалу, будто она вдруг стала слишком горячей, хотя чай уже давно остыл.
Другой провёл рукой по колену, как будто хотел стереть пыль, которой там не было.
Старший сват поправил чапан и медленно выпустил воздух. Это был не вздох — это был жест человека, который понял, что лёгкого пути не будет.
Таншолпан, сидевшая рядом с Айдаром, опустила взгляд, словно искала нужные слова на полу.
Её плечи чуть дрогнули, как у человека, который вот-вот скажет правду, но боится ранить.
— Наш жених… — кашлянул старший сват и улыбнулся, стараясь быть как можно откровеннее, — стесняется.
— Но почему? — повторила Дана мягко. — Чего же тут стесняться?
Мать жениха посмотрела на девушку внимательно, без неприязни, и положила ладонь на стол, привлекая к себе внимание присутствующих.
— Қызым, — сказала она, — ты права, мы пришли не обманывать. Мы пришли по обычаю, и ты всё говоришь верно. Правду вовсе не скрыть. Наш сын не ходит. Он на коляске. Полигон…
Талгат не шевельнулся. Лицо его лишь стало жёстче, как будто кто-то подтянул гайки. Сауле чуть наклонилась вперёд. Дана выдохнула. В её глазах мелькнул не ужас, а только ясность момента.
— Он не приехал, потому что не хочет быть жалостью, — продолжила Таншолпан. — Он и нас отговаривал, чтобы мы не позорились. Но мы же родители. Мы хотим счастья своему ребёнку.
Тишина очередной волной за сегодняшний день накрыла комнату. Чай перестал шуметь. Даже дети за окном будто стихли.
— Он написал письмо, — мать жениха пальцами коснулась груди, где-то под платком, — для тебя. Потом. Если ты захочешь.
Слова ложились тихо и честно. И в этот момент, как будто верёвка внутри лопнула, встал Талгат.
Он сразу стал высоким — плечи вверх, подбородок острее, глаза темнее. Воздух сжался.
— Нет, — сказал он. Просто и глухо.
Айдар ещё улыбался глазами, ещё держал в ладони лёгкую фразу, ещё готов был бросить в воздух спасительную шутку. Но Талгат уже поднял голос.
— Нет! — повторил он громче, и пиалы на столе, кажется, вздрогнули. — Нет. Не будет этого. Я не отдам свою дочь. Слышите? Не отдам!
Айдар затих. Весь его звонкий день, вся лёгкость, вся разговорчивость схлопнулись за долю секунды. Он поставил пиалу и опустил глаза. Старший сват тоже отвёл взгляд. Молодые сваты сидели неподвижно. Таншолпан сжала край своего платка пальцами, крепко, но спокойно.
— Почему ты не сказал? — хрипел Талгат в сторону Айдара. — Я благодарен — да! Я жив — да! Ты меня спас — да! Но я не буду платить своей дочерью за чужую доброту.
Талгат медленно прошёлся вдоль стола, как зверь по своей клетке.
— За… — он искал слово и сам же напугался его, — за инвалида! Вы хотите, чтобы моя девочка стала сиделкой? Чтобы её жизнь…
Он оборвал мысль и резко махнул рукой, как будто смахивал невидимую паутину. Сауле подняла руки и пыталась его остановить, но он не замечал. Он бросался фразами, как камнями:
— На коляске! — в этих словах было больше боли, чем злости. Он будто бил ими себя, а не их. — Мою дочь — туда? С чего? Почему? Потому что я однажды сказал ночью? Потому что волки? Тогда отнесите меня назад, и пусть меня разорвут на куски! Потому что я виноват перед этой землёй? Так я и останусь виноват! Но я не буду расплачиваться своей дочерью!
Он ударил кулаком по столу — не сильно, но по-пустому. Баурсаки дрогнули, один из них покатился по столу и остановился как точка в конце фразы.
Айдар молчал. Он держал руками край стула и смотрел на сгиб скатерти. Но молчание его было не трусостью, а силой. Он знал цену словам и знал, как они калечат. Старший сват тоже молчал. Молодые молчали от уважения. Таншолпан молчала, чтобы не задеть в мужчине то, что изнутри уже рвалось на лоскуты.
Дана сидела недвижимо. Её слёзы ручьями полились из глаз, и она даже не вытирала их. Не пряталась. Слёзы текли вниз и капали на руки.
— Я сказал! — рвал воздух Талгат. — Разговор закончен! Всё!
Он дышал часто, судорожно, как после спринта. И глядел на всех по очереди, словно на учеников, которым заранее поставил двойку.
Тишина и дальше была на стороне сватов. Никто не оправдывался. Никто не спорил. В этой тишине было достоинство и знание: всё уже решено, а добивать словами — грешно.
Тогда Айдар поднялся. Медленно и без резких движений. За ним встал старший сват. Молодые двинулись синхронно. Последней поднялась супруга Айдара.
— Мы не обижаемся, — сказал отец жениха мягким голосом. — Мы не в обиде. Мы знали. Так бывает.
Он чуть повернулся к жене, и она кивнула в ответ. В её глазах не было ни укора, ни просьбы.
— С вашего разрешения, — Айдар неуклюже указал руками на скатерть с подарками, — мы оставляем всё вам. Мы дарили от души и, честно говоря, даже обсуждали этот момент. Поэтому примите, мы выбирали всё с благими намерениями.
Старший сват подошёл к Талгату, чуть склонив голову. За ним же подошёл и сам Айдар.
— Спасибо, — сказал он. — За приём. За дастархан. Никаких обид.
Талгат стоял, опираясь ладонями о стол. Вся его стихийная сила за минуту ушла куда-то, оставив после себя пустую воронку. На лице читалось тяжёлое и нехитрое: «я не смог иначе», «я же…». Он открыл рот, чтобы хоть что-то ответить. Но ничего не вышло.
Таншолпан в это время тёплым объятием попрощалась с Сауле. Затем она перевела взгляд на Дану.
— Счастья тебе, доченька, — Таншолпан улыбнулась. — Своего. Не чужого.
Она шагнула ближе и поцеловала девушку в лоб. Тихо и бережно, как целуют своих невесток, дочерей и внучек. И было в этом поцелуе что-то такое, от чего у Даны дрогнул подбородок.
Женщина вынула из-за пазухи конверт — белый, аккуратно сложенный, с тонкой складкой на краю. Дана взяла его дрожащими руками, и её слёзы капнули прямо на белую бумагу.
— Это от сына, — сказала она. — Прочитай, пожалуйста, он очень просил. Он писал для тебя.
Затем она взяла руки Даны в свои.
— Дана… — произнесла она, и голос её был мягким. — Всё хорошо, правда. Мы не обижаемся. И не держим на вас зла. Мы знали, что так может случиться. Мы всё понимаем.
Она улыбнулась едва заметно, но в этой улыбке была та тяжёлая, тёплая мудрость, которая приходит только к тем, кто много лет живёт рядом с болью.
— Я принесла тебе ещё кое-что… один аманат3, — сказала она тихо.
Женщина раскрыла ладонь, и на ней лежали серьги — тонкие, серебряные, крошечные звёзды. Такие серьги подходят восемнадцатилетней девушке в любое время и в любой семье.
— Эти… серьги… — она вздохнула, и вздох её был длинным, словно тянул за собой целую прожитую жизнь. — Я берегла их для своей будущей невестки. Сердце у меня тогда… чуть согрелось, когда сказали, что наш сын может жениться. Думала: вот, может быть, и у него откроется счастье.
Потом она подняла глаза — прямо и честно.
— Но, видно, судьба решила иначе. Не обижайся. Возьми их. Я слушала, как ты рассуждаешь. Ты большая умница. И я буду счастлива, если они всё-таки будут у тебя.
Она вложила серьги в ладонь Даны. Не как подарок, а как часть своей души, как благословение, как тихое, искреннее «будь счастлива».
Дана не выдержала. Губы вновь дрогнули. Покрасневшие глаза вновь наполнились слезами.
Одна слеза упала на серебро — и серьга будто вспыхнула, словно маленькое солнце, которое только что родилось в её руках.
— Спасибо… — прошептала Дана. — Спасибо вам…
Таншолпан наклонилась, обняла девушку и поцеловала её в висок.
— Будь счастлива… какой бы путь ты ни выбрала, — сказала она.
Гости поклонились. Старший сват сказал только одно слово: «Рахмет». И все молча вышли. Дом медленно затих. Осталась тишина. Серьги на ладони девушки. И письмо в конверте.
Вечер в тот день был какой-то ненастоящий. Весна шумела за окном слишком громко: вода стекала по ржавым крышам, капли стучали о ведро у ворот, где-то над деревьями ругались вороны. Внутри дома царила другая музыка: тяжёлое дыхание стен, отголоски недавних криков и пустота после ухода гостей.
На кухне гремела бутылка: стеклом по стеклу, стаканом по столу. Талгат пил, не скрываясь, как будто каждый глоток был новым аргументом в его пользу, только не произнесённым, а проглоченным. Его лицо было серым, глаза уходили куда-то в стол. Иногда он вздыхал так, что скрипели все стулья на кухне.
Сауле тихо ходила по дому, собирала пиалы, меняла скатерти. Каждое её движение было не ради порядка, а ради дыхания: если руки заняты — легче не слушать собственное сердце. Она поглядывала на дочь осторожно, краем глаза, будто боялась потревожить.
Дана сидела у себя в комнате. На подушке рядом лежали серьги-звёздочки, а на коленях у неё — белый конверт. Лист бумаги казался тяжёлым, как камень. Она провела пальцем по сгибу, по краю, потом снова вернула руки на колени. Слёзы текли уже давно, сами, без разрешения. Сначала крупные, тяжёлые, а потом уже тонкой струйкой. Она не пыталась их остановить. В какой-то момент даже засмеялась сквозь всхлип: «Что со мной? Я ещё даже не читала». Смех мгновенно оборвался, оставив только горькое эхо.
— Доченька, — заглянула Сауле неслышно. — Хочешь, я посижу рядом?
— Сиди, мама, — прошептала Дана, — только не говори ничего.
Сауле так же тихо прошла в комнату и села у изголовья.
Девушка глубоко вдохнула и наконец вскрыла конверт. Бумага развернулась со скрипом, будто сопротивлялась, и она увидела аккуратно выведенные буквы.
«Привет, Дана. Меня зовут Арман.
Я пишу тебе, хотя мы с тобой незнакомы, а может быть, так и не познакомимся. Я понимаю, какая это странная ситуация: я не приехал, а тебя поставили перед выбором, которого ты не искала. Прости за это.
Я не приехал не из упрямства или гордыни, а, элементарно, из-за своей трусости и уважения к вашей семье. Я боюсь, что твои глаза будут смотреть на человека, а отражать мою коляску.
Если я ошибся, прости.
Мне, правда, жаль, что всё так вышло. Я уговаривал родителей не ехать, говорил, что лучше не стоит, что всё закончится болью. Но они хотели как правильно. Хотели по-человечески. Они поехали — а я не смог. Не пересилил себя. Я не привык быть в центре событий по своей воле.
Мне ничего о тебе не известно, кроме имени и возраста. Знаешь, когда наши родственники оповестили вашу семью, что мы приедем свататься, я струсил ещё больше и впервые в жизни захотел испариться.
Я понимаю, что ты откажешься. Я бы на твоём месте тоже отказался. Никому не нужна жизнь рядом с человеком с поломанной судьбой (и телом). Это более чем очевидно. Но всё равно мне очень важно сказать: я уважаю тебя. Даже не зная тебя, я уважаю. Ты — та, кто оказался в центре всего этого несправедливого долга, ошибочного страха и чужого слова. Это тяжело, и ты не должна нести это бремя.
Прости нас. Прости моих родителей. Это не их вина. И, наверное, даже не моя. Это вина земли, на которой мы живём. Это последствия полигона. Это его раны. Здесь всё пропитано этим: трава, вода, воздух. А мы все — просто люди в истории, которая началась до нас. И если я что-то понял, так это то, что обида делает нас ещё меньшими перед этой историей. Я не хочу быть малодушным. Я хочу быть человеком, который умеет принимать.
Я много думал о том, почему именно мы. Почему именно я должен сидеть в коляске, а не кто-то другой. Ответ простой и жестокий: потому что так решила земля. Потому что где-то много лет назад люди, так же не спрашивая, позволили превратить степь в рану. И теперь эта рана ищет, на ком оставлять отметки. Вот и нашла. Видимо, я просто разменная монета в этой сделке. Наследник чьей-то ошибки.
Я хочу, чтобы ты знала обо мне что-то ещё, помимо того, что я не хожу. Я ремесленник, насколько хватает рук. Вырезаю по дереву, чиню сёдла, вытягиваю старую кожу до её второго дыхания. Это маленькое ремесло держит меня в тонусе. Когда пальцы в работе, я чувствую, что я живой человек, от которого есть польза. Иногда мне приносят старые вещи — такие, с которыми стыдно расставаться. Я их слушаю. И каждый разорванный шов рассказывает мне свою повесть.
Если ты будешь не против, мы можем хотя бы стать друзьями. Мне не нужны обещания. Я не жду от тебя ничего. Но если всё уляжется и если у тебя когда-нибудь будет желание поговорить — я буду рад. Даже простая переписка — это тоже дружба. Я верю, что всё можно прожить тише и без боли, если говорить честно.
Ещё раз прости. Я надеюсь, что никто никого не обидел. Я очень надеюсь. Желаю тебе счастья.
С уважением, Арман».
Дана дочитала все строки. Некоторые по нескольку раз, будто надеялась, что при повторном чтении буквы сложатся иначе и дадут другой смысл. Бумага в её руках стала мокрой от слёз, местами чернила поплыли. Она провела пальцем по размытой букве, будто хотела вернуть её на место.
Сауле тихо гладила её по волосам, молча и осторожно.
Через мгновение Дана выпрямилась, словно внутри неё что-то встало на своё место.
— Мама… — сказала она едва слышно.
И Сауле только кивнула в ответ.
Арман проснулся ранним утром, без голоса матери и без скрипа отцовских шагов во дворе. Пустота была непривычной: в доме, где всегда кто-то стучит, кашляет, смеётся или зовёт, тишина казалась слишком просторной.
Он пересел в коляску и подкатил к столу. Родители уехали ещё вчера, и он остался один — что случалось редко, но не впервые. Он налил себе пиалу воды, выпил залпом, потом нарезал себе ломтик хлеба. Всё было просто, как всегда.
Затем Арман переместился в мастерскую и взялся за работу. Он прижал коляску к верстаку и переложил на колени кусок старой кожи. Лампа горела вполнакала, солнечный свет пробивался в окна, подсвечивая пыль в воздухе, и казалось, что она медленно танцует.