Сторона теней

© Авторы, тексты, 2026

© Юлия Миронова, илл. на обл., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Елизавета Дворецкая

Зеркало царевны

– Замуж… Нет… Замуж… Нет… Замуж…

Малашка шла вдоль Кириллова тына, хлопая рукой по каждому колу, – пока не дойдёт до конца и последний кол не обозначит её судьбу. В холодном тёмном небе светила полная луна – Покров[1] нынче совпал с полнолунием, разве ж можно такой случай упустить? На рассвете шёл мелкий и колкий снег, и, хотя уже к полудню от него ничего не осталось, зима подала весть о скором приходе. Близилась пора сватовства и свадеб, и те из юных жительниц села Зольни, что до сих пор сидели в девках, очень хотели знать, дождутся ли сватов до Рождественского поста[2].

– Замуж… Нет! – с горьким отчаянием воскликнула Малашка, стукнув последний кол, будто он был виноват. – Ульянка, ну что ж это такое! Опять мне нету доли!

– Скучно ты гадаешь! – со смехом ответила ей Ульянка, ждавшая у другого края тына. – Надо по-другому.

– Как?

– Как Авдотья гадала на прошлые Святки. Смотри!

Ульянка подняла руку хлопнула по первому колу:

– Молодец… Вдовец… Молодец… Вдовец…

– Удалец! – смеясь, крикнула ей из-за спины подруга Домна.

– Удалец! – повторила Ульянка. – Купец! – нарекла она следующий кол. – Кузнец!

– Ловец! – давясь от смеха, подсказала Домна.

– Ловец! Э… Жнец!

– Слепец!

– Да ну тебя, зачем мне слепой муж! Чтец! Швец!

– Гонец!

– Храбрец!

– Льстец!

– Певец!

– Скупец!

– Себе скупца возьми, надо мне очень! Мудрец!

Так они перебрали, сгибаясь от хохота, лжеца, глупца, гордеца, пловца, шельмеца, сорванца, юнца, пришлеца… Ульянка уже больше держалась за колья, чем хлопала по ним, а Домна шла сзади и всё подсказывала новых женихов.

– Чернец!

– Беглый, что ли? Всё равно грех!

– Это будет беглец. Не хочешь – тогда огурец!

– Это я что же, буду огурчиха? Ой, матерь божья! Помрёшь с тобой!

Вперемешку перечисляя это пёстрое общество, путаясь и повторяясь без всякого порядка, Ульянка добралась до конца тына.

– Стрелец, беглец, пришлец, боец…

– Мертвец! – вдруг сказала Малашка, когда рука Ульянки зависла над последним колом.

– Да ну тебя! – Ульянка отдёрнула руку. – Напророчишь тоже!

– Всё это грех – судьбу пытать! – так же обиженно ответила Малашка. – Отец Николай осуждает. Говорит, кто гадает, тот с самим луканькой, бесом лукавым, спознается.

– У отца Николая есть попадья! – ехидно напомнила Домна.

Все знали, что Малашка зачастила на службы к Петру и Павлу в сельскую церковь, с тех пор как прибыл на смену почившему отцу Феофану молодой отец Николай. С рыжеватыми пышными волосами, ясным лицом и приветливым взглядом, тот сразу понравился всем бабам, и даже кое-кто из девок стал провожать его глазами, хотя, разумеется, у попа имелась попадья, матушка Клавдия.

– А без гадания замуж не выйти! – продолжала Домна. – Отец Николай, что ли, тебе женихов искать будет? – понизив голос, зашептала она. – Пока сама не постараешься, ничего тебе не будет.

– Да почему ж это?

За соседним тыном залаяла собака, встревоженная их голосами, и все три разом обернулись на звук.

– На восход! – определила Домна.

– У дядьки Терентия нет женихов!

– Какие ж деревни в той стороне? Жадино да Иводь. Оттуда ждать…

– Не, ты скажи, почему без гадания не выйдешь?

– Ты не слышала, как моя бабка Федора об этом говорила? – спросила Ульянка.

– Нет. Я её и не помню почти.

Малашка была помоложе подруг года на три, заневестилась только что.

– Да, ты ещё с малыми девчонками сидела, – вспомнила Домна. – А она, пока была жива, нас к себе по зимам на беседы пускала. Федора была бабка богатая, ей наши подношения без надобности, а только, говорит, вы мне будете летом огород полоть, и приходите, сидите.

– Да ей скучно было одной, а тут мы, – подхватила Ульянка. – Болтаем, смеёмся, она нам рассказывала много всякого про старые времена. Как она девкой была, как замуж выходила. Она сама тоже гадала тогда, – снова зашептала Ульянка. – Однажды, зим пять или шесть назад, буран был такой, что только вдоль тына пробираться, мало кто на беседу пришёл…

– Ты да я, да Катерина с Авдотьей, да Прокопова Машка, – подхватила Домна. – Больше никого не было.

– Сидим ты тихо, прядём, слушаем, как метель шумит, ветер воет, только свеча трещит, – полушёпотом рассказывала Ульянка, поглядывая на луну и звёзды. От вида полной луны на тихом небе среди тёмного, тихого села ей было страшновато, хотелось уйти от взгляда этого желтовато-серебряного глаза. – Баба Федора и принялась рассказывать. Она вот что говорила. – Ульянка глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Она поняла бабку, мать своего отца, но с трудом подбирала слова, чтобы объяснить Малашке. – Она говорила, что суженый – он не просто так у всякой девки есть. Пока так сидишь – ничего у тебя нет.

– Это как грибы искать, – попыталась помочь Домна. – Может, и есть в бору тот гриб, что тебе назначен, да коли ты в лес не пойдёшь, он сам к тебе не явится.

– Ну, вроде того, – согласилась Ульянка, подавив смех от мысли, что жених сидит в бору, во мху, накрывшись грибной шапочкой. – Может, он где и есть, может, в Беглово или в Живоди, да только его надобно сперва зацепить и к себе притянуть, его нитку со своей связать, а тогда и сватов ждать. А цепляют – через гаданье. Тут любой способ годится, но чем точнее узнаешь, тем вернее сбудется. Если не гадать, жениху дорожку не казать, так и он бобылём промается, и ты век в девках просидишь. Или свяжетесь с другими, будете не со своей долей оба горе мыкать.

– Чтоб судьба решилась, на тот свет надо заглянуть, – опять подхватила Домна.

– Страшно!

– А ты как хотела? Волков бояться – грибов не собирать, а то ведь не гриб… – Домна да и Ульянка с ней заодно снова фыркнули, вообразив жениха-боровика. – Это судьба твоя. За неё и постараться можно.

– Анфуска вон тоже всё греха боялась – так в девках и осталась, теперь уж кто её возьмёт. А Катерина гадала, и Авдотья гадала на Святки – вот всё у них и сладилось. Я тоже буду.

Ульянка была младшей из трёх дочерей Сергея Митрофановича, по прозвищу Осина. С прошлых Святок вышли замуж две её сестры. На Катерину, самую старшую, давно заглядывался Севастьян, сын богача Силантия из Ежово. Силантий всё хотел себе сноху побогаче Катерины, но летом вдруг оказалось, что некому жать: бабку скрутил утин[3], старшая невестка принесла двойню и всё болела. Силантий сказал: «Сватайтесь к кому хотите, лишь бы отдали побыстрее». На апостолов Петра и Павла[4] Севастьяна с Катериной повенчали. Тут возликовала и Авдотья, вторая сестра: она давно водилась с Андреяном, парнем своего же села, но среднюю дочь не выдадут вперёд старшей, вот они и ждали, пока Катерина уйдёт с дороги. Андреян посватался сразу, как окончилась страда, чтоб никто дорожку не перебежал, – не он один дожидался, пока красивой Авдотье придёт пора под венец. Свадьба была совсем недавно, и подружки ещё хорошо помнили всё действо и суету, плач и причитания. А Ульянке с тех пор не давало покоя ожидание: теперь её черёд! Вот-вот для неё запоют, завеличают, впервые в жизни назовут не Ульянкой, а Ульянушкой Сергеевной!

Но кто это будет? С кем она встанет на рушник под благословение родительское?

– Мы на Святки гадали, – шептала она Малашке и Домне в тишине под Кирилловым тыном. – Верею слушали, как скрипит. Катерина услыхала, будто кнутом хлопает, загоревала – не быть ли за пастухом, вот унылое будет житьё! А это она слышала, как будут коней погонять, когда снопы с поля повезут после её свадьбы. Авдотья услыхала, будто молот бьёт, – Андрияшка как раз у кузнеца в подручных. Обрадовалась, а Катюня ей в досаде говорит: да ты придумала, чего хотела услыхать, то и услыхала. Та ей – нет, когда мы годом раньше кур в курятнике брали, мне чёрная попалась, а Андрияшка волосом чёрен. Катька ей: не только волосом, ещё и рожа чёрная после кузни, как у чёр… – Ульянка прикрыла рот рукой, чтобы не помянуть нечистого, – у головешки какой! А вот году не прошло, у обеих всё сбылось!

– Так а ты, – теребила её Малашка, – ты-то что услышала?

– А я… Невнятное что-то. Будто даже колокол…

– Ой! К похоронам! – вырвалось у Малашки.

– Авдотья мне говорит: быть тебе за попом! – Ульянка усмехнулась. – Да где ж у нас тут взять неженатого попа!

Все три вздохнули, помолчали.

– Машка Прокопова зовёт на росстань[5], на воловьей коже сидеть, – сказала Домна. – Да ей Машка Савельева сказала: ни за какие коврижки, хоть озолоти меня, хоть царского сына дай – не пойду на росстань. Уж больно страшно!

– Ради царского сына я б пошла! – усмехнулась Ульянка. – Ничего тебе на росстани не сделается. Главное – не забыть хлеб, нож на кожу положить и тем ножом кругом очертиться – никто к тебе туда не войдёт. А, Малашка! – Она подтолкнула подругу. – Пойдём на росстани сидеть, смотри, вон и луна какая! Выслушаем себе по сыну царскому, боярскому!

– Да ты только на словах такая смелая!

– А вот и нет!

– Что же не пойдёшь?

– Я уж сколько раз… Глубоко моя судьба запряталась. – Ульянка вздохнула, вспоминая прошедшие годы, напрасные попытки выцепить судьбу. – Когда кур брали – мне рыжая с белым попалась, пеструшка, а где же такого парня найдёшь? Был в Беглово один рыжий – на тамошней женился. А ходили у прохожих имя спрашивать, как пришёл мой черёд, я выхожу, только слышу – идёт кто, рот открываю, гляжу: а это отец Николай! Я и заробела, он бы разбранил. Так и смолчала. А теперь вон…

Ульянка прикусила губу изнутри: вспомнила, что Кириллов тын, у которого они так и стояли, напророчил ей мертвеца. Не надо было так уж смеяться. Молодец, вдовец, купец, кузнец… Да кузнецов неженатых в волости вроде больше нет, а купцу приданое богатое подавай… Сергей же, хоть и был хозяином толковым и достаточным, при трёх дочерях и четверых сыновьях горы злата раздавать не мог.

Они немного поспорили, можно ли считать, что жениха зовут Николаем, если она не задала вопроса, а сама знает имя встречного. По улице прошли два мужика, с любопытством поглядели на девушек, спросили у Малашки, дома ли отец. Мужики прошли, и девушки следом тронулись дальше.

«Да ну, глупости!» – успокаивала себя по дороге Ульянка. Хоть на беседах в долгие тёмные вечера любят рассказывать всякие страсти про гостей-мертвецов, она никогда не слышала, чтобы в Зольне, или в Ежово, откуда родом мать, или в Свитони, где вышла замуж её тётка Катерина, хоть один мертвец пришёл на самом деле. Лежат они на погосте у Петра и Павла, не шелохнутся…

Три подруги шли мимо большой избы, пустой и тихой: ни дымом, ни навозом возле неё не пахло, за оконцем не мерцал свет. Перед воротами все три невольно остановились, вспоминая свой разговор. В этой избе жила когда-то Феодора Васильевна, мать Ульянкиного отца. Была она рода старинного в этих местах и богатого. Сама вырастила семерых детей, доживала век при младшем Якове, да он умер раньше неё, а вдова молодая вышла замуж в другое село. Бабка осталась одна, жить к себе никого не звала, хотя сыновья с невестками и подросшие многочисленные внуки всякий день приходили к ней работать по хозяйству. Ульянка ей чем-то полюбилась больше других, и бабка разрешала ей ещё при своей жизни выбрать что-то из платья и старых её украшений, что самой бабке уже было не нужно, для будущего приданого. Умерла она два года назад, и с тех пор изба стояла пустая. Хотели в неё переселиться и многодетный дядя Захар, и Василий – старший сын дяди Дементия, но дело не ладилось: кого сны томили нехорошие, а кого и домовой душил: не принимает, значит. Так изба и пропадала даром, а была хорошая, просторная. Проходя мимо, Ульянка вздыхала тайком, вспоминая бабкины пироги и семейные застолья по праздникам, когда собиралось столько народу, что детей загоняли на печь и на полати. Она помнила, как девчонкой лет семи смотрела с печи на сватов, пришедших за младшей тёткой, окрещённой чудным именем Анимаида, и как тётя Аня, согласная на замужество, ковыряла печь[6] прямо возле свесившей голову Ульянки. Тогда та лишь радовалась зрелищу и ещё не думала: когда же мой черёд? Ох, как давно это было!

вдруг запела неугомонная Домна.

– Куда тебе такого молодого, нельзя! – обернувшись к ней, со смехом сказала Ульянка.

– Восемнадцати лет! – поправилась Домна.

И они запели вместе:

Проводив Ульянку до Сергеева двора, Малашка ушла к себе, Домна ещё немного задержалась.

– Я знаю, что была то за курица, – загадочно сказала она, когда Малашка скрылась в густых сумерках.

– Курица?

– Ну, рыжая с белым, какую ты тогда с насеста сняла. У моей тётки Ирины в Иводи есть племянник – сам рыжий, а зимой, как загар сойдёт, лицом белый, как сметана, только в конопушках…

– Ой, нет! Мне такого не надобно.

– Ой, подруга, ещё осень-зиму так просидишь, и не такому будешь рада. Чтоб только не как Анфуска… А то что-то ловля наша не ладится.

– Видно, нужно посильнее удилища. Куры, колья, петухи – вздор всё это.

– А что не вздор?

– А вот что… Говорят, самое верное гадание – это с зеркалом.

– С зер… ой, окстись! – Домна перекрестилась. – Коли смотреть в тот свет, то в зеркале он самый и есть! Отец Николай как-то говорил – попам дома зеркала иметь и запрещается, потому что оно грех!

– Мы-то с тобой не попы! А смотреть и надо в тот свет. Пока через тот свет жениху дорожку не проложишь, – чуть слышно зашептала Ульянка, – не найдёт он тебя.

– Да у нас и зеркал-то в селе ни у кого нет! Экая ведь диковина! Может, у боярынь да цариц водится. А у нас лохань с водой. И то страшно.

– Зеркало-то есть! – зашептала Ульянка в самый платок склонившейся к ней Домны.

– Да ну! – Та вскинула на неё глаза. – Где?

– Вон там. – Ульянка показала наискось через улицу на пустую бабкину избу. – У бабы Федоры.

– Шутишь!

– Нет. Она мне показывала его, нам с Катюней. Давно, мы ещё девчонки были. В ту зиму, кажись, как начали на младшие посиделки ходить.

– И никто из ваших его не забрал?

– Вроде бы нет. Я не слышала. Я знаю, где баба Федора его прятала. Пойти поискать…

– Когда же? На Святки?

Ульянка заколебалась. Гадать о женихах положено на Святки, ещё можно на Аграфену Купальницу. Покров – единственный день за всю осень, когда это тоже можно делать. Когда девицы нарядные с утра идут в церковь, ставят к иконе свечу и просят: «Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня женишком». Потом стоят всей гурьбой на паперти, а старухи, матери женихов, рассматривают их и расспрашивают: а эта девочка чья такая хорошенькая? Сегодня Ульянка впервые стояла там без двух сестёр, и этот разрыв казался невыносим, будто с каждым днём она отстаёт от них всё сильнее. На что угодно решишься, лишь бы скорее и своя судьба сыскалась! А ждать Святок – когда ещё они придут!

– Я сейчас пойду! – объявила она Домне, спеша сказать вслух и отрезать себе путь назад, пока не покинула её отчаянная смелость.

– Да ну ты что! – Домна схватила её за рукав.

– Самое время! – Ульянка показала на луну. – К полуночи.

– Тебя дома хватятся!

– Нет, мои все у дядьки Дементия гуляют. Я в полночь погадаю и домой раньше приду. Никто не узнает. Пойду сейчас ключи возьму, пока нет никого.

– Да ну ты что… – растерянно повторила Домна.

Не слушая, Ульянка толкнула калитку, мимо двух довольных её появлением псов прошла на крыльцо, скрылась в избе. Домна постояла, покачала головой и тронулась восвояси. Подумала, не пойти ли ей тоже, но только перекрестилась. Тётка Ирина рассказывала, у них в Иводи одна девка гадала, со свечой в воду глядела, а оттуда высунулась рука – чёрная, мохнатая – да её в лохань потянула – чуть не утопла, только и спаслась, что лохань сумела опрокинуть… И, говорила, тянет меня, а передо мной уж не лохань, а омут бездонный… Лучше век в девках просидеть, чем этакие страсти!

Старые бабкины ключи хранились за божницей – от ворот, от избы, от двух-трёх сундуков. Жили богато, было что украсть, и дед, Митрофан, позаботился, заказал замки ещё старому кузнецу, деду Митрию. Ульянке даже не пришлось зажигать огонь в избе, чтобы найти связку на кольце. С непривычки связка показалась очень тяжёлой. Ульянка засунула её за пазуху и поспешила вон, пока и правда кто из домашних не увидел.

Кожух на груди оттопырился, будто там курица. К счастью, перед избой никого не было, только у дальнего двора переговаривались двое. Даже Домна ушла, но Ульянка была тому и рада. Удастся её дело или нет – лучше без видоков. А будет что рассказать – завтра и расскажет.

Прячась в тени у дворов, Ульянка вернулась к бабкиной избе. Пользоваться ключами ей никогда не приходилось, она только видела, как баба Федора иной раз отпирает сундуки, и примерно помнила, от чего какой ключ. Озиралась воровато, боясь, что пока будет подбирать ключ от ворот, кто-нибудь её заметит. Но ей повезло: ворота оказались закрыты, но не заперты. Видно, кто-то из дядьёв заходил и так оставил. Скользнув во двор и притворив за собой воротину, Ульянка перевела дух: теперь её уже никто не застукает, кому здесь быть в такую пору. Даже не стала прислушиваться, как скрипит верея, на что похоже? И правда – вздор весь этот скрип, лай, куричье клевание.

Старый двор деда Митрофана был просторным – спереди изба с крыльцом и двумя оконцами, за ней более низкая клеть, дальше хлев и курятник, а вдоль них тянется длинный двор, где ещё на памяти Ульянки было не пройти от разной живности. Теперь здесь ни одной живой души: даже мыши, пожалуй, разбежались, поживиться им больше нечем. Держась ближе к стене, чтобы не выходить на лунный свет, Ульянка подошла к крыльцу. Поднялась, стараясь ступать как можно легче, но всё равно старые ступени заскрипели. «Мертвец!» – вспомнилось глупое гадание у Кириллова тына, и морозом пробрало. Казалось, кто-то невидимый ждёт в тени на крыльце, прячась от лунного света, – невидимый и недобрый. Она скрылась в тень, стала подбирать ключ. Сноровки в этом деле у неё не было, ключи то не входили в тяжёлый, холодный, как лёд, навесной замок, то не поворачивались. Руки застыли от холодного железа, пальцы болели. Ульянка уже думала бросить это дело – ну не выходит! – и только упрямство держало её на месте. Стыд какой – пошла смотреть в тот свет и не сумела войти в избу! Пусть об этом знает одна Домна, да и не перед подругой будет стыдно, а перед самой судьбой. Если она не доберётся до дела, то утратит дух навсегда, даже ждать женихов перестанет.

Ульянка прервала попытки, потёрла пальцы, разминая и согревая, отдохнула немного, прислушиваясь, но в селе было тихо, только вдали перелаивались псы. Подул ветер, засвистел над кровлей, и Ульянка снова взялась за дело.

Щёлк! Замок, внезапно открывшись, выпал из петли, Ульянка не успела его подхватить, и он тяжело бухнулся на деревянный пол крыльца. Охнув, Ульянка спешно подняла его, будто этим могла унять шум. Подождала, замирая от страха: что, если сосед, дядька Ефим, услышит, решит, что воры лезут в пустой двор, да и прибежит с дубьём и собаками, громко призывая Митрофановых сыновей…

Но никто не услышал – шум ветра поглощал все звуки. Ульянка торопливо потянула дверь, прыгнула через порог и закрыла дверь за собой.

Постояла, прижимая к груди замок, с которого свисала тяжёлая связка ключей. На ощупь положила её на край лавки. Ощутив себя в безопасности, перевела дух – уж если раньше её никто не перехватил, то теперь бояться нечего. Даже если кто из домашних заметит, что её нет, то подумают, что у подруг сидит, искать её в пустом доме покойной бабки никому в голову не придёт.

Отдышавшись, Ульянка собралась с мыслями. В избе застоявшийся воздух пах влажным и затхлым, но после ветра снаружи здесь казалось почти тепло. Надо света. Не в темноте же шарить по сундукам. Да и для гадания нужна свеча. До мелочей зная бабкино хозяйство, Ульянка легко нашла огниво, запалила сперва лучину, выбив искру в сажу на чело печи, а потом, когда избу осветил маленький огонёк, отыскала и пучок слипшихся грязно-жёлтых свечей. Ещё от бабки остались. Нужны свечи – лучина слишком быстро прогорает, не даст времени вглядеться…

Бабкины хорошие подсвечники забрала тётка Анисья, Дементьева жена, и Ульянка прилепила свечу к дощечке. Теперь сундук. Она медленно, внимательно оглядела два больших сундука на стене и укладку на лавке, под покровцем браного тканья. Стала вспоминать. Если бабка ничего не переменила, то должен быть вон тот сундук, дальний. Подошла к нему, поставила свечу на плоскую крышку – когда-то на этом сундуке спали дети Федоры – и присела рядом со связкой. Здесь дело пошло легче: замки и ключи на сундуках были поменьше. Всего с третьей попытки замок мягко щёлкнул, и Ульянка почти уверенно вынула дужку из петли. Отложила в сторону и, поставив свечу на пол, подняла крышку. Только бы оно оказалось здесь…

Из сундука ударил дух застоявшихся трав – терпкий, немного пыльный запах полыни, зверобоя, пижмы. Наверху лежало полотно. Ульянка сняла его, нашла два-три старых сарафана и поношенный шушун: на это никто из тёток не позарился, но и бедным не отдали. Вынутую одежду она бережно складывала на лавку, мысленно держа ответ перед бабкой, которая могла бы обидеться, если бы её пожитки швыряли на пол.

С каждой вынутой вещью усиливался холодок в груди: а что, если его здесь нет? Кто-то из тёток тайком забрал дорогую вещь, никому не сказав, чтобы не собачиться. Или сама бабка его кому-нибудь отдала, продала… Перепрятала… Или оно вовсе померещилось Ульянке? Она добралась до самого дна, когда, вынув старую, в пятнах от застолий, слежавшуюся тяжёлую скатерть, увидела под ней ещё один предмет – величиной и очертаниями напомнивший напрестольное Евангелие в церкви у отца Николая.

Сердце оборвалось. Ещё не прикоснувшись, Ульянка поняла: оно.

Сглотнула, постояла, надеясь, что уймётся бешеный стук сердца. Казалось, баба Федора стоит за плечом и сурово смотрит, как внучка без спроса роется в её сундуке и хочет взять самую дорогую вещь из всего семейного добра. Ульянка вдруг сообразила: баба Федора сама никогда не смотрелась в это зеркало и не дала его в приданое ни одной из дочерей или старших внучек. Даже Анимаиде, своей любимице, для которой была готова и последние серьги из ушей вынуть. Неспроста же?

Но отступать было поздно. Она слишком далеко зашла. Теперь, когда дело уже в руках, испугаться, отступить? Что сказать завтра Домне? А самой как жить, помня, что застыла, как на краю проруби, перед самым решением судьбы?

Ульянка осторожно коснулась плотного серого полотна, потом, перекрестившись, всё же взяла в руки лежащий на дне плоский предмет. Он оказался очень тяжёлым, но этому она не удивилась. Прижав к груди – ещё не хватало уронить! – перенесла на непокрытый стол, потом сходила назад за свечой и поставила её так, чтобы она освещала нужное место, но не капала воском.

Ещё раз глубоко вздохнув, Ульянка развернула полотно. Складки слежались – видно было, что его не разворачивали много-много лет.

И вот… То, что таилось под полотном, и впрямь напоминало Евангелие, только верхний край у него был в виде луковицы, как купол церкви. Верхнюю поверхность составляли две половинки, закрытые наподобие ставень на окне. Ульянка не удивилась бы, если бы они тоже были заперты на замок или запечатаны. Даже успела вообразить своё разочарование, если бы всё же не удалось добраться до главного.

Взявшись за створки, она потянула. Сперва они не поддались, и Ульянка подумала, что на них всё же есть скрытый замок, тайная печать или заклятье, которого и не увидишь. Но створки дрогнули, и она, приложив большее усилие, подняла их.

Теперь «книга» напоминала плоское квадратное блюдо, в которое налита на дно вода. В квадратном отверстии широкой, с ладонь, резной и крашеной, красной с позолотой, рамы тускло блестело серебро. Словно лёд, только, о чудо, он не тает.

Помня, как делала бабка, Ульянка осторожно подняла загадочное сокровище и поставила на стол. Замерла, едва дыша. Перед ней оказались как бы ворота с распахнутыми створками, служившие опорой, а между ними мерцало… Да, оно самое. Оконце на тот свет в резном наличнике под кровлей-луковицей. В тускло блестящий срединный квадрат Ульянка пока не решалась глянуть – казалось, один взгляд увлечёт тебя в эту холодную глубину. Она посматривала туда краем глаза, готовая тут же схлопнуть створки, если появится тот… Та… То, о чём рассказывала баба Федора…