<< 1 ... 4 5 6 7 8 9 10 11 12 ... 17 >>

Шепот Темного Прошлого
Оксана Петровна Панкеева

– Я читал! – жизнерадостно возгласил Толик. – И я очень надеялся, что Макс будет бегать кругами с высунутым языком… Ой! Макс, перестань! Я же хотел как лучше! Прекрати, а то призову стадо ежиков, закаешься насылать мигрень на благодетелей! Ничего себе награда за спасение мира!

На том и закончился серьезный разговор, ибо в присутствии Толика серьезные разговоры никогда не длились более пяти минут. И началось безобразие, ибо способность Толика провоцировать безобразия везде, где бы он ни появился, была столь же знаменита, как дурной глаз Макса Рельмо. Сострадательный Ресс пытался снять насланную мигрень, Макс спешно колдовал себе иммунитет от ожогов крапивы, попутно сожалея во всеуслышание, что не умеет насылать еще геморрой и импотенцию, по комнате гулко топали обещанные ежики, Дэн грозился всех побить, выгнать вон и заодно вызвать психбригаду…

Неудивительно, что Дэнова сопливая дочурка, которую угораздило припереться из школы как раз в разгар всего этого безобразия, полюбовалась на почтенных мэтров, как на безнадежных идиотов, и, в отличие от воспитанного дяди Макса, немедленно сказала то, что подумала:

– Старые хрычи, а ведете себя как дети малые!

Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Она, зараза такая, всегда продолжается, что бы ни случилось. Какие бы ни произошли события, радостные, трагические, кошмарные, все заканчивается… а жизнь продолжается. Плавная, могучая и неповоротливая река бытия не останавливается даже в великие моменты, потрясающие все человечество. Что уж говорить о такой мелочи, как товарищ Кантор, а также его любовь и ненависть, стремления и надежды, потери и комплексы… А еще припаленная спина и безумные сны, ну откуда они берутся, эти сны проклятые!

Словом, все проходит, и события прошедших дней так же сотрутся и забудутся, смятые повседневной суетностью человеческого существования.

Примерно такими мыслями встретил Кантор первый вечер лета, лежа на полу в библиотеке и созерцая надвигающиеся сумерки за окном. Зализывать раны и отходить от потрясений ему было не впервой, и относился он к этому процессу, как подобает воину. То есть сознавал, что очередная неприятность завершилась, а жизнь продолжается, и терпеливо ждал, когда неумолимое время покончит с последствиями упомянутой неприятности. О том, что выздоровление – процесс долгий и постепенный, он прекрасно знал на собственном богатом опыте, но столь же точно он знал, что сей процесс никогда не затягивается навечно.

Подниматься и ходить у Кантора получалось пока с большим трудом, однако валяться в постели он наотрез отказался. Во-первых, потому, что вообще не любил болеть, а во-вторых, находиться постоянно в комнате, где его посещали кошмары, видения и всякие мертвые короли, было неприятно. Гораздо приятнее было растянуться на мохнатом ковре в библиотеке, уложив голову на колени Ольге, и болтать о чем-нибудь глупом и неважном под мелодичное звучание музыкальных кристаллов, слушать ее сказки или просто дурачиться, обмениваясь шутками, зачастую совершенно безумными, вроде той девочки с водопроводным краном.

Иногда это помогало забыться, и на какое-то время даже сны тускнели и стирались из памяти, и Кантору начинало казаться, что жизнь действительно не настолько паскудна, как он привык считать. Но длилось это недолго. Недобрые мысли, с садистским упорством сверлившие мозги несчастного мистралийца, надолго не отлучались. И самой противной из них, вызывавшей у Кантора бессильную злость на весь белый свет, был незатейливый житейский вопрос: что дальше?

И Кантор, и его внутренний голос отвергали этот вопрос с редкостным единодушием. Но чем лучше становилось их общее самочувствие, тем наглее и упрямее врывался в их мысли проклятый вопрос, порожденный все тем же неумолимым течением жизни. И недалек был тот день, когда вопрос станет насущным и потребует немедленного ответа.

Кантор оттягивал этот день, как только мог. Даже самому себе он не решался признаться, что этот день, скорей всего, будет днем окончательного прощания с удивительно неправильной девушкой, которая перевернула вверх тормашками его жизнь, и до того не отличавшуюся устроенностью и упорядоченностью…

В тот первый день лета они оставались практически одни в доме, если не считать слуг. Элмар с утра пропадал во дворце – видимо, выяснял отношения с очередным вороватым казначеем и наводил трепет на остальных подданных. Тереза еще не вернулась с работы, Жак руководил ремонтом в своей разгромленной гостиной, которая была уже отмыта и больше его не пугала. Несравненная Азиль почему-то не показывалась – может быть, не хотела нарушать их уединение? Никакие гости не появлялись, за исключением Стеллы, которая забежала ненадолго, сменила повязки и убежала, даже не нахамив ни разу.

Словом, Кантор и Ольга были предоставлены сами себе и использовали уединение в свое удовольствие. Во всяком случае, Кантор именно так воспринимал это валяние на ковре и откровенно наслаждался покоем, музыкой и тихой лаской, окружавшей его. И в который раз отгонял непрошеные мысли о том, что это счастье не продлится долго. Максимум до вечера. А вечер приближался неотвратимо, как судьба. Вечер означал возвращение в свою комнату, фальшиво-натянутое «спокойной ночи» Ольге и очередную порцию кошмарных снов. Наблюдая, как за окном сгущаются сумерки, Кантор с тоской предчувствовал, что ему предстоит в ближайшее время, и от этого настроение портилось стремительно, как молоко на солнцепеке. Опять все сначала. Опять всю ночь он будет носиться по каким-то переулкам, кого-то безуспешно догонять, искать Ольгу и не находить, пытаться спасти и не успевать, слышать ее крик и не иметь возможности до нее добраться, беспомощно смотреть, как ее убивают… Биться в стены, рваться в оковах, умирать от ужаса… И потом просыпаться с мокрым лицом и трясущимися руками, материться шепотом в подушку от бессильной злости на самого себя и переругиваться с внутренним голосом, который сочувствует и раздает полезные советы. Кретин озабоченный! Не спать одному, тащить в постель Ольгу, чтоб не так страшно было? Еще и ее перепугать насмерть, вот будет красота! И опозориться заодно, чтобы Ольга увидела, в каком состоянии он просыпается, и приняла его за какого-то слабонервного труса вроде Жака!.. Не дождешься! Нашел тоже бедненького зайчика! Заведи себе отдельное тело и спи тогда, с кем хочешь!

Внутренний голос ухмыльнулся.

«Не разбрасывайся словами, – сказал он. – Я ведь захочу с Ольгой, и что мы будем делать, если нас станет двое?»

«Вот тогда я тебя наконец прикончу», – злорадно огрызнулся Кантор.

«Какой ты зайчик, – печально вздохнул внутренний голос. – Ты злобная кусачая шавка. Меня называешь озабоченным, а сам?»

Лучшим ответом на последнее замечание было бы съездить по морде, но гадский голос имел одно вопиюще несправедливое преимущество, которым бесстыже пользовался. У него не было морды. Зато у Кантора она была, и в течение этого коротенького разговора в ней, видимо, произошли какие-то изменения, встревожившие Ольгу.

– Что? – тут же засуетилась девушка, ласково поглаживая бедненького зайчика (он же злобная кусачая шавка) по головке… Как с ребенком, честное слово! Еще немного, и слуги смеяться начнут! А сказать как-то неловко…

– Ничего. – Кантор приподнял голову и сделал невинные глаза. – Тебе что-то показалось?

– Просто ты молчишь и о чем-то таком думаешь…

– О каком?

– Тебе лучше знать. Когда ты об этом думаешь, у тебя лицо делается злое и сердитое.

– Это плохо, – вслух заметил Кантор.

– Чего ж хорошего…

– Нет, плохо, что по моему лицу видно, о чем я думаю… – Это действительно было хуже некуда. Кантор всегда славился способностью держать лицо при любых обстоятельствах. Может, не так безупречно, как король, но среди товарищей-мистралийцев он в этом отношении был лучшим. И на тебе – юная девица читает мысли по его физиономии, как если бы сия физиономия была красочной вывеской огромными рунами… – Не обращай внимания. Мало ли что может прийти в голову.

Как бы в подтверждение того, что голова у товарища Кантора полностью дурная, в нее тут же пришла непрошеная мысль. А не послушаться ли и в самом деле совета внутреннего голоса? Хоть разок, для проверки – вдруг он прав? Он, конечно, полный придурок, голос этот, но Азиль ведь то же самое советовала, а она плохого не посоветует… И, помнится, когда ему случалось задремать в таком же положении, как сейчас, на этом ковре, под заунывное загробное пение очередного безголосого барда, уложив голову на колени Ольге, ему действительно ничего такого не снилось. И когда он позорно заснул за ужином на диване, рядом с ней, тоже спалось прекрасно. Не от водки же! Только ведь предложи – поймет неправильно, озабоченным посчитает… Хорошо если откажется, а если согласится… и будет ждать от него определенных действий… а ему сейчас как-то не до того… Придется простыми словами доступно объяснять, и получится позорище редкостное!

– Если все время молчать и думать, в голову обязательно будет приходить что-нибудь подобное, – рассудительно сказала Ольга. – Надо чем-нибудь отвлечься.

«А то я сам не знаю», – подумал Кантор, но вслух этого говорить не стал.

– Расскажи мне сказку, – попросил он, поудобнее устраивая голову у нее на коленях.

– Опять я? – вздохнула Ольга. – Всегда я рассказываю… А ты молчишь.

– А что могу рассказать я? – вздохнул Кантор. – Что-то вроде того, о чем я думаю, когда молчу? Чтобы и тебе о том же думалось? Совсем не хочется…

– Я понимаю, – согласилась Ольга. – Помнится, Костик тоже никогда не рассказывал про Афган… Но необязательно же об этом. Я вот тебе сказки рассказываю, а ты что, ни одной не знаешь?

– Знаю. Но ты их можешь в любой момент взять в королевской библиотеке и прочесть в оригинале. А твои сказки – из другого мира, и, кроме тебя, мне их никто не расскажет. Или тебе все уже надоели с этими сказками?

– Да нет, мне не жалко. Но все слушатели мне тоже что-нибудь рассказывают. Элмар – красивые старинные легенды, король – ментовские байки, Азиль – про разных интересных людей, с которыми она встречалась, Жак – последние сплетни и приколы из придворной жизни, он каким-то образом всегда их знает. А ты всегда молчишь. Вот ты говорил, что был большим любителем музыки и даже знал лично многих выдающихся бардов. Хоть про бардов расскажи. Ты, наверное, и с моим «мертвым супругом» был знаком, раз в курсе даже, как он Плаксу за плагиат лупил…

– Был. Но никакого желания об этом вспоминать.

– Почему? Вы с ним ссорились или опять ревнуешь?

– Нет, просто история получится очень и очень печальная. Не хочу. Пусть Азиль рассказывает, у нее весело выходит.

– Ладно, – вздохнула Ольга. – Только пойдем тогда в спальню, а то ты опять тут и уснешь, как в тот раз. Ляжешь в постель, выключим свет, и я расскажу тебе про медвежонка Винни-Пуха.

– В постель пойдем после ужина, – возразил Кантор, опасаясь, что его затея поспать в библиотеке сейчас накроется кое-чем… э-э… приятным во всех остальных отношениях, но не в данном случае. – А пока давай поваляемся здесь.

– Почему? Тебе так нравится спать на полу?

– Не на полу, а на ковре. И не спать, а валяться. Нравится мне здесь, и все, – уперся Кантор, надеясь, что Ольга не станет слишком уж настаивать. И еще он очень надеялся, что на этот раз сказка будет не для детей дошкольного возраста. А то Ольга, которая в последнее время тщательно избегала всяческого насилия в сказках, исчерпала более или менее взрослые сюжеты и перешла на откровенно детские, хотя Кантор ее уже не просил, чтобы сказки были не страшными. Что самое смешное, опознать по названию, о чем пойдет речь, было практически невозможно, поскольку все названия имели какое-то наизнанку вывернутое значение. К примеру, крокодил Гена оказался вовсе не хищным зверем, а добропорядочным горожанином с повадками рассеянного чудаковатого алхимика. Муми-тролли ничего общего с троллями не имели, и было совсем непонятно, за что этих милых зверюшек так обозвали. Зато внешне безобидная сказка о мальчике, который жил в деревне с котом и собакой, оставила у Кантора очень неприятный осадок. Видимо, из-за противного кота с его голдианскими замашками. Чего ожидать от обещанной сказки про медвежонка, Кантор так и не смог предположить, хотя варварское имечко оставляло некоторую надежду, что медвежонок не плюшевый.

– Да нет, так не пойдет, – возразила Ольга. – Заснешь на полу, что с тобой потом делать? Пойдем лучше в комнату. Почему ты так не хочешь туда идти? Что-то не так?

Объяснять ей, что именно не так, было сложно, и у Кантора не было ни сил, ни желания напрягать мозги, чтобы облечь это «не так» в понятную словесную форму.

– Я не буду спать здесь, – пообещал он. – Дождусь ужина и спать пойду наверх.

Затем набрался смелости и добавил:

– А ты не хочешь составить мне компанию?

– Посидеть с тобой, пока ты не уснешь? – с готовностью уточнила она, заботливо расправляя его спутанные волосы. – Конечно.

– Ну вот… Я усну, а ты уйдешь. Мне там скучно одному. Почему, собственно, мы стали спать врозь?

Ольга тихо вздохнула:

<< 1 ... 4 5 6 7 8 9 10 11 12 ... 17 >>