Камуфлет
Камуфлет
Часть I. Парадное
Глава первая. В начале было слово
А есть слова – по ним глаза
скользят.
Стручки пустые. В них горошин
нету.
Евгений Винокуров, «Слово»Открывать или нет – вот вопрос. Когда не ясно, кто снаружи, разумнее не отворять. Но я беспечно, не заглянув даже в глазок, распахнул дверь – и в дом ворвались незнакомцы.
Чужих было двое: усатый верзила и низенький плешивый пузан, в чёрных мундирах со сверкающими золотом нагрудными знаками. Сунув мне под нос корочки, сходу прошлись по комнатам. Но это так, ритуал соблюсти. Знали собаки, где и что искать.
На кухне оба уставились на газовую плиту. Лысый пузан потёр ладошки:
– По долгам следует платить, верно?
Усатый хмуро жевал зубочистку. Я молчал. А что тут скажешь?
– А вы просрочили. – Лысый покачал головой. – Работу не сдали издателю – и деньги не возвращаете. От плиты отойдите.
Да, аванс брать не стоило, прожили бы как‑нибудь и без этих двухсот тысяч. Но даже в страшном сне тогда не грезилось, что рукопись в срок не закончу. И что обидно: из‑за единственного слова. Не глянулось оно мне, вишь ты. Типа крутой стилист, понимаешь.
Коллекторы действуют по закону – и я бессилен.
Верзила наклонил плиту, лысый извлёк из‑под неё заветный свёрток, перехваченный джутовым шпагатом, и сноровисто развязал его; снятый с альбома пакет полетел в угол. Лысый, осклабившись, перевернул увесистые листы с серебряными рублёвиками.
– Ты только посмотри! – Лысый повернулся к усатому. – А ведь уверяли, что денег нет. Ай‑я‑яй! Головы людям зачем‑то морочили.
– Он лукаво прищурился:
– А денежки‑то – вот они где.
– Это не деньги… Старинные… коллекция… личное.
– Уже нет. – Усатый выплюнул зубочистку.
– Верно говоришь, Степаныч. Так, и что у нас тут? Ну-ка посмотрим…
Лысый присел к столу.
– Ну-ка, ну-ка... Ух ты, крестовичок-то какой шикарный!
Лысый не спеша перелистывал пластины.
– А вот и Петя Второй. Так-с, а Петя Третий почему отсутствует?
Эх, прибить бы незваных гостей! Двадцать лет – псу под хвост. Двум чёрным псам.
– Не по средствам, что ли? А? – он уставился на меня. – Иван Антоныча тоже вот нету. Зато что есть – пальчики оближешь!
Захлопнув кляссер, лысый взвесил его на ладони:
– Должно хватить.
Я молчал.
– Заканчиваем. – Лысый кивнул верзиле. – Дуй за понятыми. Чего замер? Соседей тащи!
Что же делать, что делать? Спиной к плите – и незаметно кран открыть? А дыханье – затаить?
Мне даже почудился газовый запах.
Господи, бред какой. Ну зачем, зачем я брал этот чёртов аванс?
– А может... – Лысый раскрылся лукавой улыбкой... – решим вопрос на месте?
– Это как?
– Легко, дружище. Медь остаётся вам, серебро достаётся нам. А? – Он прямо лучился радостью. – Как говорится, бабе – цветы, дитям – мороженое. И ваш долг списывается. Идёт?
Ага, откатит он издателю десяток моих монет – и всё уладилось? За дурака меня держит.
Хлопнула входная дверь – вернулся усатый. Один, без соседей.
– Вы, я вижу, упрямитесь? – Лысый печально вздохнул, тут же раздался страшный, нечеловеческий вопль и меня сбили с ног.
Я вскочил, но сверху обрушился пол, но почему-то асфальтовый.
Надо мной склонился незнакомый мужик в очках:
– Цел? Сам-то встанешь? Ну что же ты на красный‑то, а?
Я с трудом поднялся и… враз очутился на улице. Вот оно что… Визжали, оказалось, тормоза белой «Тойоты», она же и опрокинула меня наземь. А лысый и усатый, стало быть, исчезли.
– Может, в больницу тебе, а?
– Да ладно... – Я переступил с ноги на ногу; в правом колене резануло.
– Кровь на щеке вон.
– Ерунда... – Промокнул жгущую ссадину платком. – Слушай, не бери в голову, всё нормально.
– Точно?
– Да езжай, уже вон затор из-за нас.
К чему был этот сон наяву? Догадаться несложно: вконец меня достали печали и тревоги.
* * *Профилактика. До чего отвратительное слово: казённое, сухое до трухлявости. А заменить нечем. И ведь не обойтись. Издатель требует рукопись, а у меня проходная идея повисла. Вроде простая мысль: лучше подстелить соломки, чем ждать, пока жареный петух клюнет. Но как это выразишь одним термином?
Прилежный ремесленник, я запрещал себе затёртые словечки. Передо мной высился пример – строки Ахматовой из знаменитого цикла «Ветер войны»:
Птицы смерти в зените стоят. Кто идет … Ленинград?Почти каждый поэт, не мудрствуя лукаво, вместо многоточия вставил бы: «защищать».
Но не Ахматова. Ибо «защищать» – б/у. И она таки нашла замену:
Птицы смерти в зените стоят Кто идет выручать Ленинград?Не слабо? А вот у меня с этой долбаной профилактикой – не получается. Хотя ответ наверняка имеется. Но почему словари-то молчат? Господи, из-за одного мутного существительного все планы рушатся! Проклятущая профилактика чуть не в каждой главе колом встаёт. И аванс этот чёртов, где же, где достать эти двести штук?
А по правде, дело не столько и в слове. Что слово? Так, примета. Вот получится истинное отыскать – тогда и книга выйдет полновесная.
Конечно, выехать можно было и на спецсредствах Академии, но вот не уважаю я эти костыли для разума. Да, тоже комплекс. А у кого их нет?
Кстати, об Академии: давненько я туда не заглядывал. И ведь сказывается: тает вера, тает. Странные дела… Пропустишь год – и уж сомнения терзают: а существует ли она, эта самая Академия метанаук? Или так, морок неуловимый?
Как же вовремя случилась эта командировка в столицу! Симпозиум – отличный повод оказаться в Москве. И для супруги неплохая отговорка: про Академию ничего Марианна не знает и знать не должна.
Глава вторая. Лубянка
Пословица звучит витиевато:
Не восхищайся прошлогодним небом,
Не возвращайся – где был рай когда-то,
И брось дурить – иди туда, где не был.
Владимир Высоцкий, «Цунами»Что лучше: злато или зелень? Не о финансах речь – про осень и про лето. По мне, так злато краше. Особо, если чудо высшей пробы, что на Руси зовётся бабьим летом. И жаль тропические страны, лишённые очей очарованья…
Скромное сентябрьское солнце повисло над коробками многоэтажек; по Театральному проезду я поднимался к Лубянке, гонимый неясным предчувствием. Казалось, сегодня – день особенный, вот-вот должно случиться важное. Возможно, разрешится гнетущая меня задача.
Откуда явилось это предвестие? Да ведь не раз уже бывало: ломаешь голову над чем‑то, а внутри возникает музыка. И вслед за ней – катарсис и разгадка.
Сейчас в душе моей качались волнами нежные скрипки. Брамс, Третья, фа-мажорная симфония. И часть тоже третья, аллегретто. А раз внутри такое чудо, решение уже близко. Тепло, тепло, ещё теплее…
Здесь, на Лубянке я не был чуть не двадцать лет – и бросилась в глаза клумба в центре площади. Ну да, ведь раньше на этом месте возвышался памятник Дзержинскому.
И ничего от прошлого не сбереглось? Постой, а что за скверик в начале Новой площади? Какой‑то стенд. Ну‑ка, ну‑ка…
«За годы террора в Москве по ложным политическим обвинениям были расстреляны 40 тысяч человек…»
Сорок тысяч – это же небольшой городок! И не где-то в далёкой Сибири, а прямо здесь, в столице. Куда ж они трупы‑то девали? А, вот как раз про это. Сначала предавали земле на кладбище Яузской больницы, затем на Ваганьковском. Потом сжигали. Но Донской крематорий – далеко не Освенцим, поэтому с тридцать седьмого снова стали закапывать – слово "хоронить" здесь неуместно – на двух секретных полигонах НКВД. Ну, страна!
Присесть бы куда… А вот и скамейка – железная, покрыта чёрным кузбасслаком..
Снова осмотрелся. Во‑о‑н – тот Самый Высокий Дом: оттуда всю Колыму видать, говаривали в прежние времена. Девять этажей, два верхних – глухие; гордый шпиль, часы с чёрными стрелками.
И тут случилось важное.
Я узнал его сразу. Настолько ослепительно белая шевелюра могла быть лишь у одного человека. Да и вышел он из того самого дома – таких совпадений не бывает. Белый, точно. Больше некому.
Старый знакомец нырнул в подземный переход, и я чуть не завопил через всю площадь. Куда подевался? Ага, вот уже и показался. Так, заглянул в книжный, «Библио‑Глобус». Можно не суетиться, никуда приятель не денется.
Белый был из той жизни. Насыщенной страстями, голодной и счастливой. Где чуть не все девчонки были восхитительны и желанны; рубль был деньгами, а доллар преступной мечтой; где обычный обед – три пончика – два чая; а три пива – два гарнира – обед воскресный. Та жизнь длилась долгие четыре года и вместила едва ли не бо́льшую часть моего века. От тех славных времён осталось манящее послевкусие табачного дыма от болгарских сигарет «Шипка» и лёгкая ностальгия по гранёным стаканам.
Встретиться с Белым мне хотелось давно. Ведь именно с ним были связаны самые колоритные эпизоды той жизни. Смотри‑ка, даже в мыслях я не назвал его по имени: Толя, Толя Ратников. В те времена по именам друг друга мы величали нечасто. Меня, Сашу Константинова, сразу нарекли Костей.
Вот Белый вышел из книжного. Куда ж он теперь? Так, открыл дверь… А, вспомнилось: ближе к концу учёбы у него появилось увлечение: штыки, кинжалы, сабли и тому подобное железо. А тут по пути профильный магазинчик. Что ж, придётся подождать.
Десятки лет ту жизнь почти не вспоминал. А как увидел однокашника, картинка и проявилась.
* * *А что Белый вытворял с финским ножом! По выходным, когда многие обитатели сваливали из общаги, нам, оставшимся, он демонстрировал атрейский способ. Присутствовали, кроме меня, обычно Шплинт, Корчём и Тилибом.
Выйдя в длинный коридор, на всякий случай стучали в ближайшие двери: не выскочил бы кто часом под нож.
Изюминка заключалась в технике метания. Не только рабочая рука, всё его тело в миг броска напоминало змею, а ещё больше – кнут. Роль кнутовища играли ноги, до самых бедер, а корпус и рука набирали разгон по возрастающей.
– Теоретически, – изрекал Белый, – скорость ножа может быть и звуковой, треть километра в секунду. Но лимитирует предплечье, прочность сухожилий. А потому реально – до двухсот метров.
Однажды кто‑то из нас спросил: а можно ли увернуться?
Да, отвечал Белый, но у вас будет единственный шансик, пацаны. Следите за его бёдрами. Важно уловить начало разгона: если противник в плохой форме или небрежничает, надежда есть. Такая вот ситуёвина.
Проверять защиту на себе решался лишь Корчём. Он облачался в примитивные доспехи, а на область сердца, поверх самодельного бронежилета, мы привязывали пару конспектов. Чтобы не портить броник.
Отойдя на шесть-семь метров, Белый вынимал сталь из ножен; вращение бёдрами он повторял всё быстрее, но то была лишь примерка.
Потом Белый, странно усмехаясь, убирал финарь обратно; на свет появлялся другой, с тупым концом. Мгновенный толчок бёдрами, тело сжимается в плотный комок мышц, хлёсткий взмах рукой и страшный, пронзительный крик:
…и – й – Я!!!
Короткий свист рассекаемого воздуха.
Заканчивалось всегда одинаково: удар сшибал Корчёма с ног. Бедолага поднимался, шатаясь, как пьяный, тряс головой, орал отнюдь не благим матом. Мол, неправильно, так не должно быть, мешают доспехи (плохому танцору…). И всегда нож торчал аккурат из конспекта.
А насчёт «так не должно быть» мы давно сообразили. Это простоватый Корчём не врубался. Ведь Белый, тоже следя за его бёдрами, догадывался, в какую сторону тот бросится. Но наш недоумок даже не пытался финтить.
Теперь думаю, что от настоящего финна даже и кевлар бы не спас. Но тогда о кевларе слыхом не слыхивали.
Позже Белый потряс нас иначе: объявил между делом, что мечтает о Высшей школе КГБ. Чтобы, значит, в разведку.
Смелое заявление. В те времена «Семнадцать мгновений весны» на экран ещё не вышли, зато каждый третий анекдот был про товарища майора. Да и аббревиатура КГБ прочно связывалась со словом сексот, или стукач. Но насчёт Белого сомнений не возникло, и тот факт, что он решил податься в чекисты, мы просто приняли к сведению. И без шуточек типа: «А кто у нас работает в органах, но не гинеколог?»
В конце концов Белый своего добился и вроде служил нелегалом на Западе. А вернувшись, определился на Лубянку. Вот такой это был человек.
Вот двери оружейного открылись, и Белый двинулся дальше, даже не оглянувшись. Тоже мне, чекист. Ладно, хватит играть в догонялки.
– Белый!
Реакция у него ещё та: полсекунды на повернуться и узнать, и тут же – ослепительная улыбка. Вспомнилось, с огромным радиусом поражения особей женского пола.
Итак, секунда – и:
– Костя?
Надо же, назвал как прежде!
Конечно, хлопки по спине, взаимное лицезрение.
Волнистые и не просто белые – сверкающие белизной волосы. Контраст между широкими плечами и узкими бёдрами – классический перевернутый треугольник, куда там нынешним бегемотистым качкам. По-прежнему напоминает закрученную туго пружину, всегда готовую распрямиться.
Серый костюм из тонкой шерсти сидит как влитой; белая сорочка, синеватый галстук – таким я Белого не видел. Красаве́ц.
А дальше у нас пошло нестандартно. Никаких там: «Надо бы встретиться»; «Да, конечно… Я позвоню, встретимся обязательно».
– Вот что, Костя, это дело надо отметить. В кои-то веки пересеклись… Давай-ка, прямо вот сейчас.
– Согласен. А ты в Москве – как? Живёшь или проездом?
– Живу, живу. Две квартиры здесь, так что сразу ко мне.
– Две квартиры в Москве? Круто! Одна кооперативная, другая – конспиративная?
Он расхохотался.
– Нет уж, – продолжил я. – Предлагаю в гостиницу. Сам подумай, как мне потом возвращаться, если посидим хорошенько? Ваши жадные менты на каждом углу будут интересоваться моей персоной.
– У меня заночуешь, без проблем. Или такси вызовем.
– Извини. Я, Белый, люблю ночевать на своём месте. Ну что, поехали?
– Ладно, уговорил. Тогда на метро, что ли?
В подземке не повезло, сразу попали в плотную толпу. Но Белый словно и не замечал преграды. Лавируя между пассажирами, он ловко, как навазелиненный, проскальзывал вперёд. И что интересно – безо всяких толчков локтями и прочего хамства.
Потом спрошу, как удаётся. Тепло и всё теплее… Не зря во мне звучал Брамс, не зря…
Это ж надо, можно побеседовать с разведчиком, пусть и бывшим; из первых рук узнать все шпионские секреты. Мало что там в романах напишут да покажут в кино.
Выйдя из метро, сходу зашли в гастроном. Однако и тут случилась очередь. Мы поглядывали друг на друга, и зуд мой всё усиливался.
Нелегал – это вам не хухры-мухры. Тайные встречи с агентами, уход от преследования, явки и пароли. Шикарные женщины и охренительные машины. Фотоаппарат, замаскированный в галстуке, стреляющая авторучка…
Хочешь проверить, нет ли за тобой слежки – включи левый поворот, а сам поверни направо.
Хорошо отрываться у железнодорожного полотна. – Как я вас узнаю? – Под мышкой я буду держать мотороллер «Тула». – Спички есть? – Отсырели. – Здесь посылают ракеты на Марс?
– …Костя?
– А?
– Что берём? Давай «Бостон»? Питерская штучка, мягкая.
Ну да, мы же все теперь обожаем питерское.
– А давай-ка лучше вон ту. «Гостиный двор – хлебная». Тмином пахнет, пьётся даже без закуски. И тоже, кстати, питерская.
Он хмыкнул. В итоге взяли ноль-пять «Бостона» и ноль-семь «Гостиного». И закуски, попроще. Так захотелось, попроще.
Знать бы заранее, какой урок преподаст мне эта встреча. Погибнуть мог запросто.
Глава третья. Весёленький вечер
Три дела, однажды начавши, трудно
кончить:
а) вкушать хорошую пищу;
б) беседовать с возвратившимся из
похода другом;
в) чесать, где чешется.
Козьма ПрутковНачали мы с «Бостона». Я потянулся за гостиничными рюмашками, но Белый посмотрел с укоризной. Нашлась пара гранёных стаканов. Я разливал, а Белый, пока булькала водочка, внимательно меня разглядывал. Дружно махнули за встречу.
Хороша, родная! Чёрный хлебушек пахнет одуряюще. Сверху огурчик порежем, бутерброд называется. Колбаса, колбаса, я тебя сейчас сожру!
И не терпелось, ох не терпелось. Слаб человек. Но это же Белый, живой Штирлиц. Нет, ну как это он? В чужой стране, с поддельными документами. А попадёшься? Хана, нелегалы ведь работают без дипломатического прикрытия. Им ведь не высылка грозит, а тюрьма – и срок астрономический. А до того запытают до полусмерти.
Вспомнили наших ребят; говорил больше я. Не то, не то. Похоже, мой бывший однокашник догадался – кивнул: давай уже.
– Белый, а скажи, тебе там было страшно? Если что, мучили бы, да и сроки за шпионаж – ого-го.
– Да брось. Конечно, провал – это дерьмово. Но не смертельно. Пытки, говоришь? Нет, коллег из России в нормальных странах не терзают. Не война всё-таки.
– А как же…
– Полиграф. Или психотропные средства. Пентотал, он же тиопентал натрия, в просторечии сыворотка правды. Но наши в тюрьмах подолгу не гниют, обычно удаётся обменять на ихних Джеймсов Бондов. Тем тоже неохота париться на шконках. Так что ампулу с ядом в зубе уже не прячем.
Белый достал пачку «Парламента».
– Ну, а ты чем живешь, Костя?
– Тоже на государевой службе, надзор по атомным делам. Преподаю немножко. Ещё книжки начал писать. Тут ниша свободная – популярная экология, да и радиация тоже. Грех мимо пройти.
– И как, получается?
– Есть такое дело.
– И? Небось купаешься, в зелёных-то?
– Не особо, честным трудом заработать проще. Вся жопа в мыле, а деньги не идут, а уходят. Чтобы книгу издать, мы вон дачный участок продали.
Белый встал и шутливо-торжественно пожал мне руку.
– А семья такой бартер одобрила? Землю – на книгу? Кстати, семья у тебя?.. Жена, дети?
– Дети взрослые. А жена затею поддержала, в расчёте на перспективу.
– Знаешь, если я женюсь (Эх, Белый, Белый! Ведь нам уже под шестьдесят…) – только на такой женщине. Слушай, познакомишь с супругой?
Ага, щаз – вспомнилась его голливудская улыбка.
– Что ж… будете у нас на Колыме – милости просим.
Белый заржал. Боже, как легко я купился…
– Ну давай, – сказал он. – Между первой и второй – перерывчик небольшой. За перспективу!
Хотел спросить, отчего проваливаются разведчики, но не успел.
– Костя, а сам где обитаешь? Судя по гостинице и «У нас на Колыме» – не здесь. Тут курить можно?
Он достал зажигалку – «Зиппо» блеснула холодным хромом.
Я подставил блюдце.
– Как распределился, застрял в городишке под Свердловском. Из тех, что на картах тогда не было.
– И как там? – он щёлкнул зажигалкой. – Райский уголок?
Тут меня и прорвало.
– Да не сказал бы.
– А что не так?
– Подъезды. Понимаешь, Белый – подъезды. Помнишь, как после пивка мы ходили отлить? Куда, выражаясь культурно?
– До ветра?
– Точно. А у нас нынче наоборот – с улицы в подъезд. От ветра. Не странно тебе? Так и до «Твин Пикса» недалеко.
– При чём тут «сладкая парочка»? – отшутился он. – В столице кое-где тоже русским духом попахивает. Я думал, что свои, дорогие москвичи. Но ты посеял семена сомнений. – Он выпустил тройку дымных колечек. – Ладно, разберёмся. Операцию начинаем завтра. Кодовое название – «Туалет типа подъезд». Ну, за культуру!
Взглянув на столешницу, я невольно усмехнулся. Последние годы меня, стареющего зануду, раздражали всякого рода неопрятности. Да и запаха табачного дыма я, бросивший курить, терпеть не мог. Но сейчас…
– Белый, сигареткой угости.
– Ты же вроде некурящий?
– Тут закуришь.
Он щёлкнул хромированным чудом, я вдохнул щемящий дымок, выпустил через нос.
Что же хотел спросить? А, вот.
– Слушай, ты в метро так лихо сквозь толпу просачивался. А я, как ни толкался, за тобой не поспевал. Скажи секрет.
– А, так ты заметил? А вспомни, когда сам пробивался – внимание обращал на кого?
– На ближайших, кто сильней мешал.
– Вот именно. Но неправильно. По уму надо действовать с упреждением.
УПРЕЖДЕНИЕ…
Тепло, тепло… Горячо… Оно!
То самое, на замену профилактике.
Упреждение... Ух, до чего шикарное слово! Мощное, мужественное, даже военное. А вдруг позабуду? Но не записывать же открыто, не так поймёт.
– …с упреждением. Фильтруй толпу взглядом и смотри на три‑четыре персоны вперёд. Тогда получишь двойной эффект. Первое: разглядишь, где впереди просветы. И второе: узришь заторы, куда тебе не надо. Люди же почувствуют, что к цели ты рвёшься, а не силой с ними меряешься. И не будут противиться
Толково, двойной эффект. Эх, записать бы…
– Это беда наша, Костя. Дальше своей жопы не смотрим, большую картину не видим. А ведь это и отличает людей от животных. У собак и кошек разум тоже имеется, но короткий, как у детей. – Белый пригладил шевелюру ладонью. – Впрочем, как и у многих взрослых сограждан. Посмотри хотя бы, что русские творят с валютой. Стоит доллару упасть – помчались сдавать. А почему?
– А правда, почему так?
– Люди психологически не терпят снижения. Думают, курс и ещё опустится. А как попрёт бакс наверх – наоборот, затариваются под завязку. Хотя и ежу понятно, что с большой высоты зелёный свалится обязательно: деревья не растут до неба. Везде в мире покупают, когда дёшево, а продают, когда дорого. Только не у нас.
Да, Белый прав, бумажки вечно дорожать не могут. Избавиться надо от своей зелени к едреней фене. Правда, баксиков-то у меня с гулькин нос. И про жопу он хорошо выдал. Записать надо, записать!
– Смотреть нужно вперёд! – разошёлся Белый. – Через два года что-то потеряет вес? Значит, не играет роли уже сегодня. А ещё лучше планировать на пятилетку.
Верно, и запомнить легко. Книжка с таким названием есть. «От двух до пяти», Корней Чуковский.