Хотя Юлинг не мог этого видеть, когда его заносили на корабль, он вдруг отчетливо представил себе большие готические буквы на бортах – «WILGELM HUSTLOFF». Вот тот, который уже умер!
Юлинг, словно стряхивая с себя кошмарное видение, открыл глаза. Эти слова вычислителя судеб на поверку оказались вовсе не лишенными смысла. Но были и другие. «Вам следует опасаться двенадцатой даты». И еще: «Вашей жизни ничто не грозит, пока четыре капитана одновременно не станут к рулю». Да, именно эту последнюю фразу он связал тогда с предсказанием высшего существа, вызванного сестрами-ведьмами для Макбета. Это существо было младенцем в короне и с ветвью в руке. Интересно, какую ветвь держал младенец… Хотя при чем тут ветвь? Ведь не это сейчас главное. Нужно осмыслить две последние фразы. Итак, двенадцатая дата…
Юлинг тихо застонал. Ведь сегодня 30 января! Двенадцатая годовщина назначения Гитлера канцлером Германии.
Четыре капитана теперь уже не имели особого значения. Их там вполне может быть и четверо, обреченно подумал Юлинг, так что не стоит над этим ломать голову. Он вернул Шекспира и карандаш хозяину и подозвал санитара, перестилавшего постель одному из тяжело раненных. Спросив имя парня, Юлинг велел ему передать эту записку лысому оберфельдарцту и, откинувшись на подушку, снова закрыл глаза.
Его клонило в сон. Вероятно, он не был подвержен морской болезни, а усилившаяся качка, мерное гудение машин и подрагивание корпуса его только убаюкивали. Юлинг понимал, что если сейчас уснет, то либо вообще не проснется, либо его пробуждение будет ужасным.
И он уснул.
В одном из снов, которые после он не помнил, какой-то человек говорил ему: «Вы не узнаете меня? Тогда разрешите представиться: я Франкфуртер – личный враг фюрера. Тот самый, что убил вашего Густлова. А зачем он опубликовал секретные протоколы сионских мудрецов? Ну как же? Вы проходили меня в школе. Я всадил в него пять пуль, а сегодня в него всадят еще и три торпеды. Ха-ха-ха…»
Пространство между свинцово-черными водами моря и совсем опустившимися на его поверхность тучами быстро заполняла тьма. Она шла с востока в пятьдесят раз быстрее, чем два корабля, убегавшие от нее на запад. В этом узком промежутке между небом и водой ледяной ветер гнал снег, попутно срывая с волн белые гребешки, еще различимые в темноте, вспарываемая форштевнем очередная волна обдавала брызгами палубы и надстройки, оставляя на металлических поверхностях всё более толстую ледяную корку. Зенитные пушки бывшего круизного теплохода были уже непригодны для боя из-за полного обледенения механизмов.
В это время где-то поблизости в глубине, где не было ни ветра, ни снега, ни шума, ни света, тем же курсом шли шесть новейших подводных лодок XXI проекта. Они не имели никакого отношения к двум надводным кораблям и подчинялись командованию подводных сил «Ост». Подготовив на скорую руку экипажи, эти собранные в Данциге субмарины перебрасывали на запад, чтобы после проведения испытаний ввести в боевые действия в Атлантике.
Но был еще один, девятый, участник событий у побережья Штольпмюнде. Он уже никуда не спешил, находясь чуть впереди и чуть ближе к берегу по отношению к идущим на него эсминцу и большому транспорту. Он только что закончил многочасовую гонку и теперь охлаждал дизели, поджидая свою жертву в ночном мраке.
– Почему мы не идем противолодочным курсом? – спросил Цан капитана, посмотрев на часы. Было ровно девять вечера.
– Потому, господин военный комендант, что не каждое гражданское судно способно гарцевать зигзагом по морю, да еще в такую погоду. При нашей длине в двести восемь метров и слабых машинах это будет одно ерзанье. Вся мощность, время и топливо уйдут на преодоление инерционных моментов корпуса. – Петерсон приложил к глазам бинокль, пытаясь рассмотреть в темноте силуэт эсминца «Леве», который из-за сильного волнения тоже не мог идти зигзагом. – Ко всему прочему, нам строжайше запрещено покидать фарватер, чтобы не напороться на мины. Вы ведь сами уверяли меня, что центр и запад Балтики свободны от подлодок противника.
– Я только передал вам то, в чем заверил меня штаб командования подводных сил.
Они не знали тогда, что, ко всему прочему, шумопеленгатор на охраняющем их эсминце замерз и полностью вышел из строя. Своего они не имели и таким образом были теперь полностью глухи. Не знали они и того, что им уже посылалось предупреждение о вражеской лодке, но из-за помех оно не было принято радистом. Но главное, они не знали, что сообщение об идущих встречным курсом немецких тральщиках, полученное ими только что, было ошибочным. Цан приказал тогда включить на несколько минут ходовые огни, чтобы избежать столкновения на узком фарватере. И их заметили. Но не тральщики, которые были еще далеко. С боевой рубки находящейся в надводном положении советской подлодки «С-13» в их сторону были обращены объективы двух биноклей, а вниз уже летело сообщение капитану о кораблях противника:
– Иваныч! Мы его видим!
На мостике теплохода приглушенно звучала музыка – только что окончилась речь фюрера по случаю праздничной даты, и по радио начали передавать гимн и марши.
– Ладно, капитан, пойдемте выпьем кофе. Скорей бы доползти до Штеттина, а там, считай, мы уже дома.
В это время первая торпеда с шипением вырвалась из носового аппарата последней советской подлодки серии «С», еще остававшейся в строю. Не успела она преодолеть отделявшие ее от цели семьсот метров, как следом пошла вторая. Затем третья. Открылась крышка и четвертого аппарата, но торпеда с надписью «За Сталина!» застряла.
Корпус судна содрогнулся от мощного взрыва в районе носовой части. Все, кто находился на мостике, замерли. Рука капитана потянулась к трубке переговорного устройства, но тут раздался новый взрыв – ближе к корме. Машины остановились, и погас свет. Еще через несколько секунд – третий взрыв где-то по центру. Свет загорелся снова – видимо, заработал аварийный дизель.
Незадолго до того, как прогремел первый взрыв, проснувшийся Юлинг пытался сообразить, который час. Оберлейтенант разговаривал со своим соседом слева, повернувшись к нему, насколько позволяла раненая грудь. Его не хотелось беспокоить. Вошедшие медсестры обходили больных, раздавая таблетки, ставя уколы и градусники. «Спрошу у них, когда подойдут», – решил Юлинг, и в этот момент первая торпеда вспорола обшивку недалеко от форштевня. Удар был не очень сильным. Все испуганно замерли. Молоденькая медсестра державшая в руках лоток с лекарствами и заправленными шприцами, вскрикнула. В следующую секунду обе женщины полетели на пол, роняя пузырьки и градусники.
Второй удар пришелся прямо под их отделением. Кого-то из раненых даже сбросило с кровати, и в наступившей следом темноте послышались стоны и крики. Когда ударило в третий раз, свет зажегся, погас, зажегся снова и, померцав, наконец успокоился, став гораздо более тусклым, чем прежде. Лампы сначала горели вполнакала. Через минуту напряжение восстановилось. В наступившей вскоре относительной тишине многие поняли, что не слышат больше привычного гудения машин,
Сестры бросились поднимать упавших. Затем, хрустя раздавленными шприцами и градусниками, они выбежали в коридор.
«Вот и всё, – подумал Юлинг, закрыв глаза. – Дворжак не ошибся и на этот раз».
Он решил ничего не делать, поскольку ничего сделать не мог. Нужно просто дождаться, когда сюда хлынет вода, и не цепляться за последние секунды жизни. Это только продлит мучения. Он где-то слышал, что, резко вдохнув воду, человек мгновенно теряет сознание. Один вдох – и нет ни тебя, ни тонущего корабля, ни всех этих криков и бесполезных барахтаний. Так и нужно поступить.
– Эй, оберлейтенант, – повернулся он к соседу. – Как хоть тебя зовут?
– Фриц. Фриц Дан. Я подводник из 4-й флотилии. Наша база в Штеттине.
Он был встревожен, но, вероятно, еще не знал, что их ожидает. Эти ненужные подробности выдавали волнение. Он был явно рад, что с ним заговорили и задали такой простой житейский вопрос.
– А я Вильгельм Юлинг. – «Гестапо, город Фленсбург», – добавил Юлинг уже про себя. – Ну и как ты оцениваешь наши шансы?
– Не знаю. Вообще-то это очень надежное судно.
Они оба замолчали, ощущая, что изголовья их кроватей медленно приподнимаются. «Густлов» принимал через пробоины левого борта сотни тонн воды и уже кренился на ту сторону.
– Надежные суда просто дольше тонут, – совершенно спокойным голосом прервал молчание Юлинг.
В это время в палату заскочили лысый оберфельдарцт и кто-то еще.
– Как тут дела? – крикнул он, обводя взглядом вокруг. – Оставайтесь на своих местах! Ничего страшного нам пока не грозит.
Десяток человек попытались его о чем-то спросить, но врач, махнув рукой, выбежал прочь.
Он бросился в свою каюту. Там в тесном закутке, который они делили с Терресом на двоих, он принялся лихорадочно собирать в свой портфель кое-какие вещи. Он то всовывал в него книгу или какой-нибудь другой предмет, то выбрасывал их. Кончилось тем, что, отшвырнув портфель в сторону, он стал срывать с себя халат. В это время вбежал запыхавшийся Террес.
– Ты где был? Что говорят? – бросился к нему оберфельдарцт.
– Я из радиорубки. Еле прорвался обратно. – Террес сел на койку, стараясь прийти в себя и отдышаться.
– Ну?! Что ты слышал? Где Бергер?
– Уничтожают шифрсредства… Начали спускать шлюпки. Говорят, что к нам идет помощь. Краем уха я слышал о «Хиппере». Он вроде бы уже недалеко. Бергер куда-то подевался.
Оберфельдарцт сел напротив коллеги и стал комкать в руках свой врачебный халат, не зная, что с ним делать. Машинально он проверил карманы и наткнулся на сложенный вчетверо клочок бумаги, который ему недавно передал санитар. Он хотел было отшвырнуть записку этого эсэсовца с гипсовой рукой, но… Что он там нес про важное сообщение для капитана?
Лысый подполковник развернул бумажку и прочел написанный страшными каракулями текст: «Сегодня нас атакует русская подводная лодка. Смените курс!»
– Черт! – пробормотал оберфельдарцт. – Где же ты раньше-то был, мерзавец!
Сразу после взрывов в эфир полетели призывы о помощи, а в воздух – сигнальные ракеты. В это время несколько сот человек уже были убиты. В носовых отсеках погибла большая часть хорватского экипажа, включая всю спасательную команду. В осушенном плавательном бассейне лежало более ста искромсанных женских трупов в темно-синих морских шинелях. Вперемешку с ними валялась сотня оглушенных девушек. В этом кровавом месиве, иссеченном осколками кафельной плитки, ползали те, кто был еще жив и не потерял сознания. К таким последствиям привели взрывы двух первых торпед. Третья, взорвавшаяся вблизи машинного отделения, уничтожила почти всех мотористов и вывела из строя двигатели.
Но главным следствием трех взрывов было то, что все вместе они нанесли «Вильгельму Густлову» смертельное ранение, не оставляя никаких шансов на то, что он останется на плаву. Счет сразу пошел на минуты, и все четыре капитана это скоро поняли.
Взрывы торпед и полетевшие в эфир сигналы «SОS» были тут же услышаны акустиками и радистами всех шести подводных лодок XXI проекта. Две из них даже засекли советскую субмарину, находившуюся в полумиле от терпящего бедствие транспорта. Обо всём этом было немедленно сообщено командованию подводных сил, на что последовал категорический приказ следовать прежним курсом и ни во что не вмешиваться. Ценность новейших секретных лодок, которым не было равных в мире, была выше всех прочих обстоятельств.
Крен на левый борт медленно, но неуклонно увеличивался. С замиранием сердца прикованные к кроватям люди чувствовали всё более возрастающий наклон. Те, кто лежал на койках, стоявших у бортовой стенки, ощущали подъем изголовья. Противоположный ряд раненых, лежавших головами к коридорной перегородке, испытывал более неприятные ощущения. Они постепенно переворачивались головой вниз.
Долгое время к ним никто не приходил. Из коридора, а также сверху и снизу доносился топот ног и крики. Были слышны выстрелы – возможно, это пускали сигнальные ракеты. Был слышен скрип талей и удары о борт спускаемых шлюпок.
– Если крен на ту сторону возрастет градусов до двадцати, шлюпки с этого борта спустить уже будет нельзя, – сказал полушепотом Фриц, повернувшись к Юлингу.
– А сколько здесь, по-твоему, человек? – так же полушепотом спросил его Юлинг.
– Не знаю. Раньше он брал на борт полторы тысячи пассажиров.