– О, это уже традиция – «выстрел на родину». Стреляют в ногу через сапог, да еще просят об этом товарища, и доказать ничего нельзя. Сапог потом тщательно отмывается и снова замазывается грязью. Никаких следов пороха ни на нем, ни на коже. Или подсовывают ступню под колесо машины. Поди потом разберись, что упало ему на ногу при артобстреле – бревно или стена. И ведь гробят здоровье по-настоящему. Вдыхают кофейный порошок, например, пока не начинают харкать кровью. Нет, если солдат боится фронта как огня, его не заставишь воевать. Учебных дивизий практически не осталось. Надели на парня каску – и на передовую. А в нем уже сидит страх. Что касается армии резерва, то…
Тут оберстарцт вовремя сообразил, что резервами-то теперь управляет Гиммлер и рассуждать об их состоянии в присутствии офицера СС по меньшей мере неприлично. Хорошо, что поезд в это время дернулся и Лангери пролил некоторое количество эрзац-чая себе на колено. Он чертыхнулся, извинился, но в душе был даже рад, что так получилось.
– Если теперь так возят в мягких вагонах, то что же делается в остальных, – как поезд по стрелке, ловко перескочил он на другую тему.
Чем закончился этот разговор, Антон так и не узнал. Когда он проснулся, полковника медслужбы уже не было. Антона кто-то тряс за плечо.
– Вставайте… черт, как вас там? Родеман! – Антон спросонья уставился на штурмбаннфюрера.
– Где мы?
– В столице рейха. Здесь у нас пересадка.
– Что же вы не разбудили меня раньше? Надо же умыться и всё такое…
– Умоетесь и всё такое сделаете на вокзале. Я сам прозевал.
Было раннее утро. Потсдамский вокзал, забитый людьми, мало отличался от дрезденского. Тем не менее отличия всё же были. Прежде всего Антон заметил большое количество работников Красного Креста, которые вместе с полицейскими отсекали и блокировали массы прибывших с Востока беженцев, не позволяя им выходить в город. Их старались как можно быстрее посадить на поезда и отправить дальше. Берлин опасался вспышки инфекционных заболеваний, особенно тифа и дизентерии. Да и пригодных для жилья зданий в городе, эвакуация из которого так и не была разрешена, оставалось всё меньше и меньше.
– Вы бы видели, что творится на Ангальтском вокзале! – рассказывал кто-то возле билетных касс. – Я слышал, что в Берлин ежедневно приезжает пятьдесят тысяч человек, и в основном именно туда. Там всё оцеплено. Многие поезда вообще не подпускают к перронам, а, продержав в тупиках и так и не открыв двери, меняют паровозы и гонят дальше.
– А сколько поездов пускают в обход! – вторил другой. – Я точно знаю, что многих против их воли отправляют в Богемию-Моравию к чехословакам. Как будто туда не придут русские.
– На Одере их остановят. Я слышал, что с Западом уже идут переговоры…
– Вы видели фильм о том, что русские творили в Неммерсдорфе?..
Ротманн с трудом взял билеты до Фленсбурга на экспресс Берлин – Копенгаген, после чего констатировал, что денег у него осталось, как он выразился, на скромный сухой ужин для двоих, т. е. без выпивки. Зато времени до отправления было еще целых четыре часа.
– Предлагаю отложить ужин и прогуляться по городу. Посмотрим, как выглядит Берлин шестнадцатого февраля 1945 года.
По Герман-Герингштрассе они направились в центр и скоро оказались у Бранденбургских ворот. Пройдя по Унтер-ден-Линден, они вышли на Паризенплац – площадь, расположенную сразу за воротами. Она вся была затянута маскировочными сетями. Сети с привязанными в узлах тысячами серо-зеленых лоскутов ткани висели на высоте трех-четырех метров, и Антону казалось, что он идет по гигантскому подземному переходу с низким потолком, которому нет ни начала, ни конца.
– Нужно выбираться отсюда, – сказал Ротманн. – Геббельс любит устраивать здесь смотры фольксштурмистов. Меня стошнит, если я увижу здесь то, что уже пару раз видел в киножурналах. Пойдемте обратно в Тиргартен.
Когда они вырвались из-под гнетущего покрова маскировочной сети и снова увидели небо, то, казалось, оба облегченно вздохнули.
Первое, что бросалось в глаза в этом городе, – это большое количество полицейских патрулей. Во всяком случае, в центре. Многие улицы были закрыты для проезда и прохода пешеходов. В таких местах стояли указатели и регулировщики уличного движения. На площадях и в парках располагались зенитные орудия, окруженные мешками с песком. Рядом стояли грузовики с мощными прожекторами на платформах. То и дело над городом пролетали группы истребителей. Вдали, над предместьями и дальше за окраинами, виднелось несколько низко висящих дирижаблей службы воздушного наблюдения и оповещения. По всему чувствовалось, что Берлин обороняется всеми возможными силами и средствами, днем и ночью отбиваясь от налетов вражеской авиации.
Внезапно загудели сирены, и люди устремились ко входам в метро и бомбоубежища. Полицейские указывали дорогу и поторапливали замешкавшихся прохожих. Ротманн с Антоном тоже спустились в один из оборудованных подвалов, над входом в который висела табличка с буквами «MSК». Здесь стояли ряды деревянных скамеек с высокими спинками, по углам на столиках – бачки с питьевой водой, на стенах висели плакаты, рассказывающие, как правильно надевать противогаз, делать искусственное дыхание, накладывать шину на перелом. Девушки с черными треугольными нашивками гитлерюгенда над локтем левого рукава помогали размещаться женщинам с детьми и престарелым. Они разносили воду, успокаивали плачущих детей. Антон отметил, что всё это делалось очень серьезно, по-деловому, без показного рвения. Через плечо у многих из них висели сумки с красными крестами, и нуждающиеся могли получить какие-то лекарства.
Прошло минут двадцать, и прозвучал отбой. На этот раз бомбы упали, возможно, на Хеннигсдорф, Фельтен или Потсдам. С чувством облегчения, однако не выказывая никакой видимой радости, все стали расходиться, тут же отправляясь по своим делам. Ротманн предложил покурить и посидеть на лавке в небольшом уютном скверике.
– Заметили, какой там запах? – спросил он, доставая спички, – Вероятно, не работает водопровод. Да, точно, вон едет очередная водовозка. Ротманн откинулся на спинку скамейки и глубоко затянулся. – Ну, что скажете? Как вам Берлин?
– Впечатление, конечно, безрадостное, – ответил Антон, – но будет много хуже. Особенно через два месяца, когда примется за работу наша артиллерия.
Ему захотелось сказать что-то если не ободряющее, то хотя бы тешащее самолюбие сидящего рядом немца.
– Однако хочу сказать вам, что немцы в этой войне, а я имею в виду прежде всего гражданское население, поразили всех своей стойкостью. Потом об этом напишут в мемуарах английские маршалы, признав, что их бомбардировки, призванные в первую очередь сломить дух гражданского населения, совершенно не достигли этой цели.
– Бросьте, Дворжак, – махнул Ротманн рукой. – Вспомните их лица. О каком духе вы говорите? Есть еще, конечно, такие, которые верят, что русских остановят на Одере. Как тот, помните, на вокзале. Да и то, сдается мне, он сначала заметил рядом меня, а уж потом стал таким оптимистом. – Он помолчал с минуту. – Всё держится не на духе и не на долге, а на обыкновенном смирении перед неотвратимым. Человек, которому поставили смертельный диагноз, ведь не станет писать жалобы и сетовать, что с ним обошлись несправедливо. Он будет обреченно доживать свои дни. Вставать по утрам, пока может, принимать пищу, возможно, даже читать газеты. И три миллиона берлинцев живут сейчас по тому же принципу.
Недалеко от них на улице появилась большая колонна людей в гражданской одежде. Длинные солидные пальто, шляпы и ботинки вперемешку со всевозможными куртками, сапогами, кепи и стальными шлемами, включая образцы шестнадцатого года. Угрюмые пожилые мужчины и щуплые низкорослые юнцы. Они старательно шли в ногу куда-то в сторону Паризенплац.
– Суповой набор, – сказал Ротманн.
– Что? – не понял Антон.
– Фольксштурм, говорю. Старое мясо и зелень в одной кастрюле.
Оба долго наблюдали за проходящей колонной.
– А вы знаете, что не мы начали первыми бомбить города? – спросил вдруг Ротманн. – Я хорошо запомнил, как в начале мая сорокового года англичане сделали первый налет на Фрейбург. Мы тогда никак не ответили. Они бомбили еще и еще в течение пяти месяцев, и только в сентябре фюрер отдал приказ о первом ответном ударе по Лондону.
– А о Гернике вы слышали, Ротманн? – спросил Антон. – А о Картахене? Именно ваш Хуго Шперле еще в Испании разработал и применил концепцию устрашающих бомбардировок городов.
– Ну, Дворжак, с вами очень трудно говорить. Я не могу оспорить ваши знания. Впрочем, – Ротманн на секунду задумался, – о Гернике я действительно что-то такое слыхал. – Он встал и посмотрел на небо. – Ладно, поехали на вокзал. Не ровен час, они снова прилетят и мы можем надолго застрять здесь в каком-нибудь вонючем подвале. Не хватало еще опоздать на поезд.
* * *
Вечером 17 февраля Антон снова оказался в своей квартире на третьем этаже дома на Розенштрассе. По пути с вокзала они купили немного продуктов, сигареты и несколько газет. Подойдя к двери, Ротманн сначала долго прислушивался, затем тщательно осмотрел всё вокруг и только потом полез в карман за ключом.
Внутри всё было так, как оставил Антон перед уходом. Они сразу успокоились – здесь явно никто не побывал.
– Ротманн, – сказал Антон, ставя на плиту чайник с водой, – я хочу попросить вас об одной услуге. Мне нужен один предмет из тех, что забрали у меня при обыске еще тогда, в первый день, в полицейском участке. Это возможно?
Ротманн наморщил лоб, видимо, вспоминая, что за барахло было тогда изъято у арестованного.
– А что конкретно вам понадобилось и зачем?
– Помните, там была небольшая пластинка?
– В целлофановой упаковке?
– Да. Вот она и нужна.
– И всё?
– Неплохо было бы, конечно, еще и счетную машинку с ручкой…
– Нет, это слишком заметно. Вещи сданы в спецхранилище и просто взять их, не привлекая внимания к вашему делу, нельзя. Пластинка нужна вам надолго?
– На одну минуту.
– Хорошо. Если там всё спокойно, я завтра принесу.
На другой день вечером Ротманн пришел с каким-то свертком под мышкой. Это оказался телефонный аппарат. Антон с удивлением наблюдал, как штурмбаннфюрер, отодвинув от стены шкаф, стал подсоединять провода.