ИЗМЕНЫ

Дина пришла ко мне через неделю после того, как узнала о романе мужа, и первые две встречи целиком состояли из пересказа его фраз: «тебе лишь бы пилить», «я уже извинился, чего ещё надо», «если будешь продолжать, я уйду к ней». Она прочитала про нарциссизм всё, что нашлось, и была уверена, что прожила двадцать с лишним лет с чудовищем. Через два месяца муж сам попросил прийти вместе с ней и большую часть встречи молчал. Потом сказал, обращаясь не ко мне, а к ней: «Я тогда орал, потому что, если бы я хоть на секунду на тебя посмотрел, я бы не выдержал. Мне было так стыдно, что легче было сделать тебя виноватой». Это не было концом их истории и не стёрло двух месяцев крика; но с того вечера он начал отвечать на вопросы, перестал торопить её, однажды сам рассказал всё своей матери, которая годами считала Дину «слишком требовательной», и, главное, выдерживал её слёзы, не убегая на балкон. При устойчивом расстройстве, по моим наблюдениям, происходит иначе: стыд не сменяется раскаянием, а превращается в гнев, обиду или холод, и через два месяца, и через два года.

Отличить защиту от устойчивого устройства по первым дням невозможно; в первые дни почти все ведут себя плохо. Различие видно во времени: защита – состояние, она меняется, и в ней рано или поздно появляются щели, через которые проходит чужая боль; устройство – свойство, и оно воспроизводит себя в каждом новом разговоре, с одинаковым результатом.

* * *

И наконец, четвёртое – нарциссическое расстройство личности. Это диагноз, и ставит его психиатр после очного, подробного, часто многократного обследования, со сбором истории жизни, а нередко и с привлечением клинического психолога и стандартизированных методик; его не ставят по рассказу жены, по переписке, по видео в сети и тем более по книге, включая эту. Я описываю признаки не для того, чтобы читатель вооружился ими, как анкетой, а чтобы стало понятно, насколько это состояние отличается от обычного эгоизма или от поведения пристыженного человека.

Главное, что отличает расстройство, – устойчивость и всеохватность. Описанные ниже особенности проявляются с ранней взрослости, держатся годами, видны во всех сферах жизни сразу – на работе, в дружбе, с собственными родителями, с детьми, с официантом в кафе – и заметно мешают самому человеку жить, даже если он этого не признаёт: рушатся отношения, теряются друзья, работа превращается в череду конфликтов с теми, кто «не оценил». Для диагноза нужно, чтобы несколько признаков сошлись одновременно, и все они складываются в узнаваемый рисунок.

Человек с этим расстройством ощущает собственную значимость как исключительную: преувеличивает свои достижения и таланты и ждёт, что его будут считать выдающимся, даже когда для этого нет оснований. Он поглощён фантазиями о безграничном успехе, власти, блеске, красоте или идеальной любви. Уверенность в собственной особенности подсказывает ему, что понять его и общаться с ним достойны лишь такие же особенные люди или престижные места; врач ему нужен «лучший в городе», а не просто хороший. Похвалы ему всегда мало, и притока её он требует постоянно. Особое отношение он считает своим правом и ждёт, что желания будут исполняться без обсуждения, а очередь, правила, чужое «нет» воспринимает как личное оскорбление. Других людей он использует для своих целей, не замечая или не считая важным, во что это им обходится. Эмпатии ему недостаёт: чужие чувства и нужды он не хочет или не может признавать, и они остаются для него чем-то вроде погоды – приятной или неприятной, но не имеющей к нему прямого отношения. Нередко он завидует другим или убеждён, что завидуют ему. Держится он высокомерно, надменно, свысока – иногда открыто, иногда под маской учтивости, которая выдаёт себя лишь в мелочах: в том, как он говорит с продавцом, как пересказывает чужие успехи, как ждёт, пока вы закончите говорить.

За этим фасадом обычно скрывается самооценка, лишённая собственного основания. Человек с расстройством не знает, что он ценен, – он может лишь чувствовать это в минуты, когда им восхищаются, его хвалят, ему завидуют, его желают; стоит этому потоку иссякнуть, и под блестящей поверхностью обнаруживаются пустота, стыд и ощущение собственной ничтожности, которые он не умеет выносить. Поэтому значительная часть его жизни уходит на добывание подпитки – внимания, восхищения, подтверждений собственной исключительности, – и люди вокруг, сознательно или нет, ценятся по тому, сколько этой подпитки они способны дать.

Существуют два основных варианта этого устройства, и второй узнают гораздо реже первого. Грандиозный вариант знаком всем: уверенность, обаяние, напор, громкий голос, рассказы о собственных победах, пренебрежение к людям «ниже» его. Уязвимый, или скрытый, вариант выглядит едва ли не противоположно: человек не хвастается, а жалуется; он застенчив, обидчив, болезненно чувствителен к малейшей критике, часто подавлен, держится в стороне и постоянно ощущает себя недооценённым, обделённым судьбой и людьми. Требование восхищения у него звучит как упрёк – «ты меня никогда не ценила», – а чувство особых прав прячется за жертвенностью: раз он так страдает, ему положено больше. Партнёр такого человека годами пытается возместить ему эту обделённость и никогда не достигает цели. Оба варианта нередко живут в одном человеке и сменяют друг друга: на подъёме он грандиозен, после провала уязвим, и это одна и та же хрупкость, повёрнутая разными сторонами.

* * *

Теперь, когда видно, насколько разные вещи прячутся за одним словом, понятно и то, почему слово «нарцисс» в сети стало ругательством и чем опасна попытка самостоятельно поставить диагноз партнёру.

Причин у этой популярности несколько, и все они человечески понятны. Слово даёт боли форму: вместо хаоса, в котором любимый человек вдруг оказался лжецом, появляется объяснение, а вместе с ним – злодей, против которого можно объединиться с тысячами других обманутых. Слово снимает мучительный вопрос «почему он так со мной»: потому что нарцисс, а нарциссы иначе не умеют. Слово обещает предсказуемость – есть списки фаз, этапов, приёмов, по которым можно сверяться. А ещё слово позволяет отомстить: назвать бывшего мужа нарциссом в разговоре с подругами – это немного похоже на то, чтобы публично огласить вердикт, которого не выносил никакой суд.

Опасность самодиагностики – в том, что ярлык закрывает вопрос, вместо того чтобы его открыть. Если партнёр – «нарцисс», значит, всё понятно, наблюдать больше не нужно, и можно не замечать ни того, что он меняется, ни того, что он не меняется вовсе, а лишь научился говорить правильные слова. Человек, который в первые недели после разоблачения ведёт себя защитно, получает клеймо, с которым ему уже не выбраться, даже если через полгода он начнёт делать то, чего от него ждали; а действительно опасный человек иногда остаётся неопознанным, потому что его холодная расчётливость не похожа на картинки из роликов. Ярлык легко превращается в оружие в семейной войне, особенно при разводе и спорах о детях, и столь же легко поворачивается против пользующегося им: я видела немало пар, где каждый был уверен, что нарцисс – другой. И ещё одно: увлечённо изучая устройство партнёра, человек нередко перестаёт смотреть на себя – на то, почему ему так трудно уйти, почему он годами не замечал, почему продолжает ждать; а без этого вопроса следующие отношения рискуют оказаться повторением предыдущих.

Боль, которую вам причинили, реальна независимо от того, как называется устройство причинившего; для того чтобы защищать себя, диагноз не нужен. Нужно внимательно смотреть на поступки; о том, на какие именно, речь пойдёт ниже.

* * *

Что же происходит с изменой там, где мы имеем дело уже с расстройством, а не с защитой? Первая и главная причина – потребность в новом источнике восхищения. В начале отношений партнёр даёт человеку с нарциссическим расстройством всё, что ему нужно: восхищённый взгляд, ощущение избранности, подтверждение того, что он лучший. Но живой человек не может бесконечно смотреть на другого снизу вверх; со временем он начинает видеть недостатки, предъявлять собственные потребности, уставать, обижаться. Для большинства пар это естественный переход от влюблённости к зрелой любви; для человека с расстройством – катастрофа, потому что источник подпитки иссякает, и единственный известный ему способ справиться с этим – найти новые глаза, в которых он снова будет сиять.

К этому добавляется обесценивание партнёра. Человек с таким устройством не умеет любить другого целиком, с его несовершенствами; он умеет идеализировать и обесценивать, и когда идеализация заканчивается, жена или муж в его восприятии постепенно становятся скучными, предсказуемыми, недостойными. Изменяя, он нередко искренне не чувствует, что делает что-то дурное, потому что жену или мужа он уже давно не видит отдельным живым человеком – скорее привычной частью обстановки, которую удобно иметь под рукой.

Наконец, ощущение особых прав. Правила, которые он с лёгкостью применяет к другим, на него, в его собственном восприятии, не распространяются: верность обязательна для партнёра, но для него, особенного, с особыми потребностями и обстоятельствами, допустимы исключения. Поэтому многие такие люди болезненно ревнивы и одновременно систематически неверны, не видя в этом никакого противоречия: ревность охраняет его собственность, измена подтверждает его исключительность.

Из этого следует наблюдение, которое многое меняет для всякого, кто мучительно сравнивает себя с соперником или соперницей. Третий человек выбран не потому, что он лучше, умнее, красивее или моложе, – он нов, и его взгляд ещё не замутнён знанием. Пройдёт время, он тоже узнает своего избранника без прикрас, тоже начнёт уставать и чего-то хотеть для себя, и цикл повторится уже с ним; бывшая соперница иногда оказывается в той же роли, что и вы. Сравнивая себя с третьим, вы сравниваете себя не с человеком, а с коротким отрезком времени, когда чужой взгляд ещё не успел стать трезвым.

* * *

Отношения с человеком, у которого нарциссическое расстройство, нередко идут по кругу, и этот круг полезно знать, чтобы вовремя заметить, что ты внутри него. Это описание из клинической практики, а не научный закон, и речь о рисунке, повторяющемся годами, а не о любой паре, где за медовым месяцем последовали ссоры.

Первая фаза – идеализация: новый партнёр окружён таким потоком внимания, восхищения, слов о судьбе и родстве душ, что чувствует себя избранным, увиденным так, как никто никогда его не видел. Эта фаза бывает настолько яркой, что потом вся остальная жизнь измеряется ею, и всё дальнейшее страдание воспринимается как временное отклонение от «настоящих» отношений, которые обязательно вернутся.

Вторая – обесценивание: внимание постепенно, а иногда резко, сменяется холодностью, критикой, раздражением, мелкими уколами, сравнениями с другими. Партнёр, не понимая, что произошло, пытается вернуть утраченное – старается быть лучше, удобнее, привлекательнее, – но чем больше он старается, тем меньше его ценят, потому что сама старательность читается как признак того, что он стоит немного. В этой фазе чаще всего и случаются измены: новый источник восхищения находится, пока старый ещё не отброшен.

Третья – отвержение: уход к новому партнёру или молчаливое отстранение, иногда жестокое, иногда будничное: человек вышел за хлебом и не вернулся. И обычно за ней идёт четвёртая фаза – возвращение. Оно случается, когда новый источник иссяк или разочаровал, когда стало скучно или – особенно часто – когда возникла угроза, что прежний партнёр окончательно ушёл и начал жить своей жизнью; этого человек с расстройством не выносит, потому что перестаёт быть центром чужого мира. Возвращение обставляется трогательно: сообщение в день рождения, внезапное признание, что он «всё понял», слёзы, воспоминания о лучших временах; и годами мечтавший услышать эти слова нередко возвращается, чтобы через какое-то время пройти круг заново.

Почему фаза идеализации так неотразима и почему в неё попадают люди умные, проницательные, прекрасно различающие манипуляцию в чужой жизни? Отчасти потому, что в начале отношений человек с таким устройством не играет роль в привычном смысле: он действительно переживает восторг, потому что новый человек в эту минуту и есть идеальное зеркало, и его восторг искренен ровно настолько, насколько искренна его потребность. А отчасти потому, что у него особое чутьё на то, чего другому не хватало всю жизнь: человеку, которого в детстве не замечали, он даёт ощущение, что его наконец увидели; постоянно критикуемому – безоговорочное восхищение; привыкшему заботиться обо всех – ощущение, что позаботились о нём. Идеализация попадает точно в старую рану, и её утрата переживается как повторное открытие этой раны, только глубже.

* * *

Поведение человека с нарциссическим расстройством после разоблачения измены заслуживает отдельного описания, потому что оно часто ранит глубже, чем сама измена. Внешне оно похоже на ту защиту, о которой шла речь выше, – отрицание, обвинения, гнев; разница в упорстве и в цели. Пристыженный человек защищается, пока стыд невыносим; человек с расстройством защищает образ себя всегда, потому что признать вину для него значит лишиться опоры, которой у него нет внутри, и ради этого он готов разрушить чужое восприятие реальности.

Сначала идёт отрицание, даже перед лицом неопровержимых доказательств: «ты всё неправильно поняла», «это не то, что ты думаешь». Следом – планомерное переписывание реальности, когда человека настойчиво убеждают, что он неверно помнит и неверно понимает, и в конце концов ему начинает казаться, что он теряет рассудок: «этого не было», «ты придумываешь», «у тебя паранойя», «тебе надо лечиться». Потом – перенос вины: «ты сама довела», «с тобой невозможно было жить», «если бы ты была нормальной женой, мне не пришлось бы искать на стороне». После этого наступает ледяная холодность, наказание молчанием, которое для привязанного человека бывает мучительнее любого крика; ярость, внезапная, непропорциональная, пугающая; и, наконец, то, что сбивает с толку сильнее всего, – неожиданное очарование: он вдруг становится нежным, тем самым человеком из начала, и только что раздавленная обвинениями жена получает долгожданное тепло – при условии, что больше не будет задавать вопросов.

Особенно непонятной кажется ярость: человек, пойманный на измене, кричит так, словно это его предали. Для нарциссического устройства противоречия здесь нет: разоблачение переживается не как следствие собственного поступка, а как нападение на образ себя, как унижение, которое невозможно вынести, и стыд, который у другого со временем перешёл бы в раскаяние, оборачивается гневом против вызвавшего этот стыд. Поэтому попытки «спокойно поговорить» так часто заканчиваются бурей: сама необходимость посмотреть на себя чужими глазами для него непереносима.

Светлана пришла ко мне через три недели после того, как нашла в машине мужа чужие серьги. Рассказывая, она после каждой фразы смотрела на меня, словно сверялась, правильно ли говорит.

– Я, наверное, зря пришла, – начала она. – Может, я правда всё накрутила. Он говорит, у меня мнительность.

– Расскажите, что случилось. С того места, с которого помните.

– Серьги. Под пассажирским сиденьем. Длинные такие, с бирюзой… Я такие не ношу, у меня уши не проколоты даже. Вот это я первым делом и подумала: у меня уши не проколоты. Как будто это что-то доказывает.

– А потом?

– Показала ему. Он сразу, вообще не задумываясь: сестрины. Олька, мол, с ним на дачу ездила. Ну, я позвонила Оле. Просто спросить, хотела вернуть. А она: какие серьги, Свет, я в его машине с весны не была.

– А он?

– А он сказал – коллегу подвозил. Потом – что вообще не знает, откуда они. А потом сказал, что я больная. Что я за ним слежу, что опозорила его перед сестрой и что нормальные жёны так себя не ведут.

– Три объяснения за один вечер.

– За один вечер, да. Я как-то не… Когда он говорит, всё по отдельности звучит нормально.

– Что вы сделали, когда он сказал, что вы больная?

– Сначала злилась. Так, что даже кружку об раковину грохнула, ручка откололась. А потом… не знаю. Стала какая-то маленькая. Он так уверенно говорит. Он всегда уверенно говорит. И я стою с этой ручкой в руке и думаю: может, я правда?

– Правда что?

– Подозрительная. Он говорит, я всегда была подозрительная, что он десять лет живёт под колпаком.

– А вы были?

– Нет. Я никогда в его телефон не лазила. Ни разу. Даже когда он до ночи пропадал. Он сам друзьям говорил: мне повезло, Светка у меня удобная. Я ещё обижалась на это «удобная».

– То есть то, что он говорит о вас сейчас, расходится с тем, что он говорил о вас десять лет.

– Получается, так. Но когда он рядом, я в это не верю. Я вчера перед ним извинилась. За то, что позвонила Оле. Представляете? Стою и извиняюсь. И он меня обнял, и стало так хорошо, тепло, и вроде как всё кончилось… А потом я пошла в ванную и включила воду, чтобы он не слышал. И меня трясло. Минут двадцать, наверное. Сидела на краю ванны и не могла остановиться.

– Когда вас трясло, в голове было что-нибудь?

– Одна мысль. Что я не сумасшедшая. Что серьги были. – И вдруг, совсем по-детски: – У меня мама так делала. Я ей говорю: папа опять пахнет, а она: тебе показалось. Я в шестом классе была. Тебе показалось, иди уроки делай. И я шла. Я, знаете, до сих пор помню этот запах. Сладкие чужие духи. И его куртку на вешалке в коридоре, я мимо неё боялась ходить.

Здесь Светлана заплакала – впервые за встречу. Мне хотелось сказать ей, что она не сумасшедшая, что серьги были и что двенадцатилетняя девочка в коридоре тоже ничего не придумала; но я понимала, что, если скажу это сейчас, она снова будет сверяться со мной, как сверялась с мужем и с матерью, и правда опять окажется у кого-то другого. Поэтому я молчала и ждала, пока она сама произнесёт то, что уже знает.

– Тело помнит лучше, да? – спросила она.

– Ваше тело похоже на человека, который не согласился с чужой версией, – ответила я. – Ни тогда, ни сейчас.

В этой сцене видно, как за один вечер факт измены – серьги, ложь о сестре, ложь о коллеге – превращается в «проблему» самой Светланы: её подозрительность, её бестактность, её неадекватность; и чем увереннее звучит муж, тем меньше уверенности остаётся у неё. Последовательность, как правило, одна: обвинение, затем извинение обманутого, затем тепло как награда за извинение. Но в этой истории есть и вторая, более глубокая линия, без которой первую не понять: Светлана была подготовлена к тому, чтобы уступить свою реальность, задолго до замужества – в коридоре родительской квартиры, где взрослые решали, что ей показалось. Дрожь в ванной была честным сигналом психики, которая помнила, что произошло на самом деле, хотя сознание уже почти согласилось с навязанной версией. Замечу и другое: я ни разу не видела её мужа и диагноза ему не ставила. Мне не нужно было знать, есть ли у него расстройство, чтобы видеть, что происходит со Светланой рядом с ним, – и ей самой для решений это знание тоже не понадобилось.

* * *

Почему человек так легко начинает сомневаться в собственной реальности? Ум и сила характера здесь мало что решают. Прежде всего, человек с нарциссическим устройством говорит с абсолютной уверенностью, без тени колебания, которое обычно сопровождает ложь, а наша психика склонна принимать уверенность собеседника за признак правоты, особенно если этот собеседник – близкий, которому привыкли доверять. Далее, переписывание реальности редко начинается с измены: ему, как правило, предшествуют годы мелких искажений – «я такого не говорил», «ты всё преувеличиваешь», «ты слишком чувствительная», – и к моменту разоблачения доверие к собственному восприятию уже основательно подточено. И наконец, принять правду об измене означает принять и куда более страшную правду: что человек, которого любишь, способен сознательно расшатывать твой рассудок; и психика, защищаясь, нередко предпочитает усомниться скорее в себе, чем в нём.

Рядом с этим сомнением обычно стоит привязанность особого рода, которая складывается там, где периоды жестокости чередуются с теплом. Основу для её понимания дали опыты американского психолога Берреса Скиннера в середине прошлого века: голубь клевал рычаг, и зерно выдавалось то каждый раз, то случайным образом, через непредсказуемое число нажатий. Когда зерно переставали выдавать совсем, птица, получавшая его по расписанию, быстро бросала рычаг, а та, что привыкла к случайным выдачам, продолжала клевать долго, словно очередное нажатие вот-вот сработает. Редкие, непредсказуемые вспышки нежности – те минуты, когда «он снова стал прежним», – могут привязывать сильнее, чем постоянная доброта, потому что каждая переживается как выигрыш и доказательство того, что настоящие отношения ещё возможны. Ловушка в том, что единственный, кто может снять боль, – тот же, кто её причиняет, и облегчение, полученное от него, только укрепляет зависимость.

Лариса приходила ко мне с перерывами без малого два года: каждый раз, когда муж уходил к другой женщине, она возобновляла встречи, а когда он возвращался, прерывала их – иногда коротким сообщением, иногда не приходя вовсе. После последнего перерыва прошло больше полугода, и я думала, что больше её не увижу.

– Ну, вы будете смеяться.

– Постараюсь удержаться.

– Он пишет. Третий раз за два года. Что понял. Что я единственная, кто его знает. Что та была ошибкой. Ну и дальше, как обычно, как мы с ним в Карелии… Неважно. Я знаю, что вы сейчас скажете.

– А что я скажу?

– Что это круг. Что он вернётся, а потом опять уйдёт. Я всё понимаю. Головой понимаю, я же не дура, я про это всё прочитала, у меня полтелефона скриншотов про… ну, про таких.

– Тогда вы, наверное, пришли не за тем, чтобы услышать это ещё и от меня.

Она посмотрела на меня с обидой, и я подумала, что поторопилась: ей нужно было сначала рассказать, а я уже начала отвечать.

– Я пришла, потому что… Когда я читаю его сообщения, у меня внутри свет включается. Прямо щёлк. Я полгода жила как в темноте. А тут – свет.

– Расскажите про эти полгода.

– Нормально было. Даже хорошо. Спать начала. Я до этого по четыре часа спала, просыпалась в три и лежала. А тут – до будильника. На танцы записалась, представляете. Аргентинское танго, в моём-то возрасте. Туфли купила, красные. Подруги говорили, что я помолодела.

– И вот он пишет. Именно сейчас.

– Именно сейчас, – повторила я.

– Вы думаете, это не совпадение.

– Я хочу понять, что думаете вы.

– Он видел мои фотографии. С танцев, я выкладывала. И Лена сказала, что он у неё спрашивал, как я. С кем я. Он ни разу не написал, когда мне было плохо. Ни разу. Когда я в марте лежала с давлением, когда мама… Ни разу.

– А когда стало хорошо – написал.

– Ему как-то нельзя… Ему нельзя, чтобы мне было хорошо без него.

Я ничего не ответила.

– Знаете, что самое противное? – сказала она. – Что я жду. Вот сижу сейчас у вас и жду, что он ещё напишет. И стыдно. Мне пятьдесят один год, у меня сын взрослый, а я как…

– Как кто?

– Как я в восемь лет. Папа ушёл, когда мне было шесть. И приезжал на дни рождения. Не на все. Привозил огромного медведя, всегда медведя, у меня их штук пять было. И я весь год ждала. С утра в день рождения надевала нарядное платье и стояла в прихожей у двери, слушала лифт: остановится на нашем этаже или нет. Если приезжал – лучший день на свете. Если нет – говорила маме, что мне всё равно.

– А вам было всё равно?

– Нет. Я каждый раз думала, что он приезжает, потому что любит. И с мужем то же самое. Я каждый раз думала, что он возвращается, потому что любит.

В этом разговоре хорошо видно, по какому расписанию происходят возвращения. Они приходятся не на кризисы Ларисы, а на периоды её восстановления – на те месяцы, когда она начинает спать до будильника, покупает красные туфли и перестаёт быть зеркалом, в котором отражается муж; её самостоятельность для него – угроза, и, возвращаясь, он восстанавливает утраченную власть над ней. «Свет», который Лариса чувствует, читая его сообщения, – облегчение, хорошо знакомое той, что годами училась ждать редкого тепла, и учиться она начала задолго до этого брака, в прихожей, в нарядном платье, прислушиваясь к лифту. Понимание этого не отменяет чувства, но позволяет увидеть, откуда оно, и перестать принимать его за доказательство судьбы. Я не знаю, ответила ли Лариса мужу в тот вечер; знаю только, что на следующую встречу она пришла – впервые за два года не прервав их после его сообщения.

* * *

Как же всё-таки отличить черты или временную защиту от расстройства, если диагноз ставить нельзя, а решать что-то нужно? Ответ звучит скучно, но работает: смотреть на поступки, а не на слова, и смотреть долго, месяцами. Слова в этой истории ненадёжны с обеих сторон: человек с расстройством бывает красноречив в раскаянии, а человек, раздавленный стыдом, может долго не находить ни одного правильного слова. Поступки врут хуже.