– Значит, так. Пять-семь таблеток угля, обильное питье. Можно заварить крепкий чай и съесть сухарик. Куриный бульон или рис тоже к вечеру можно. Может, за тобой прислать и привезти в больницу? Мы тебя тут прокапаем, сразу легче станет.
– Н-н-нет, а ты сам не приедешь?
– Катюша, сегодня очень, очень важная операция. Никак! Прими уголь и побольше пей, чтобы вывести метаболиты из организма. Если что, звони. Договорились?
– Договорились, – сказала Катя упавшим голосом.
– Я тебя люблю.
– Я то… – откликнулась Катя.
– Я здесь. Бегу, бегу, – крикнул кому-то Денисов.
– …же, – ответила она в уже пульсирующую короткими гудками трубку.
* * *
Несмотря на эти скомканно и не единожды произнесенные слова, каждый раз после разговора с Денисовым ей казалось, что они не сказали друг другу самого важного, и так уже целый год. А есть ли это важное?
«Нет уж, вот об этом я точно подумаю завтра», – решила про себя Катя. Жизнь научила ее быть полностью согласной со Скарлетт О’Харой.
Она пошла на кухню, достала из ящика стола упаковку активированного угля: пять таблеток, не ошибиться. Вернулась в гостиную, полежала. Сон не шел, но спирающее грудь чувство отпустило. Одно то, что она теперь знала рациональную причину недомогания, успокаивало.
Спохватившись, что так и не переоделась с дороги, Катя сходила в душ, а после надела легкое льняное домашнее платье свободного кроя с узорами по подолу. Сделала себе крепкий чай с сахаром и вышла на крыльцо.
Май и в Москве выдался по-летнему жарким, даже знойным. Природа будто авансом выдавала тепло, что, конечно, настораживало, ведь такие непривычные щедроты вполне могли означать прохладное лето.
Прямо у крыльца росли пышные кусты сирени. Ее гроздья тяжело свисали с веток, цветение было в разгаре. С самого детства она любила сирень и каждый год, проезжая весной мимо метро, специально останавливалась и покупала у бабулек охапки. Теперь у нее была собственная «сиреневая плантация», как она ее окрестила. Кусты сирени разных сортов, высаженные в ряд, образовывали перелив сиреневых оттенков: от бледного, почти белесого, до темного, уходящего в фиолетовый. Особняком росла белая сирень.
Глядя на сиреневый ковер, Катя вспоминала лавандовые поля Прованса и Семена за рулем гоночного автомобиля с открытым верхом. Вспоминала и – была счастлива, потому что все это было в ее жизни, осталось в памяти, и в любую минуту она могла туда вернуться, посмотрев на сирень.
В городе сирень уже кое-где отцветала. В этом году Катя впервые обратила внимание на то, как уродливо смотрятся ее высохшие, побуревшие, словно ржавые, соцветия. Наверняка так было и в ее детстве, ведь цветение всегда заканчивается одинаково, но она этого не замечала раньше.
Она села на верхнюю ступеньку крыльца – так же они сидели летними вечерами с бабушкой. Облупившаяся и выгоревшая серая краска старого дачного дома пузырилась и лопалась. Казалось, что дом, как и не послушавшая бабушку и весь день прогулявшая с открытыми плечами Катя, просто обгорел на солнце.
Катя любила подцепить высохшую, слезающую лоскутами краску и сжать в ладони. Получался серый песок, которым она рисовала математические формулы на черной мокрой земле, а потом бежала в дом и уже в тетради в клеточку заканчивала решать задачку.
Отопления в дачном доме не было. Когда они только приезжали, вся постель пахла сыростью после зимы. Для того чтобы вернуть тепло в отвыкшие от присутствия дачников комнаты, бабушка включала масляные электронагреватели. Одеяла и подушки они сушили прямо на крыльце, предоставляя уже по-летнему жаркому солнцу справляться с этой работой.
Затевали генеральную уборку – «гениальную», как говорила сама Анна Ионовна. Их две комнатки, да и весь дом в целом, становились по-настоящему жилыми. Затем каждое утро после завтрака бабушка мела дощатый пол большим золото-ржавым веником почтенного возраста, а потому совершенно лысым.
Ежедневная уборка представлялась Кате настоящим ритуалом. Мусор бабушка сметала на газетку. Совка в доме почему-то не было. Потом она брала с веревки маленькую байковую тряпочку. Эту тряпочку темно-синего цвета в мелкий розовый цветочек, кусок старого халата, Катя помнила по сей день. Халат был чьим-то чужим, не бабушкиным. Анна Ионовна не признавала халатов и, где бы ни находилась, всегда выходила к завтраку в блузке и юбке ниже колен. Даже домашние тапочки носила на невысокой танкетке. Серебристые волосы всегда аккуратно причесаны и заколоты. Дачную жизнь Анна Ионовна не считала исключением из правил.
Тряпочкой бабушка подхватывала остатки мусора и смахивала в ведро. Потом стирала ее и снова вешала сушиться. Катя помнила все до мелочей, будто это было только вчера.
Впереди простиралось целое лето – восхитительно долгое, сладостно тягучее, как конфеты «Коровка», ломкие снаружи и карамельно-вязкие внутри, за которыми Катя бегала в поселковый магазин. Кате даже фантик нравился: стоит такая беззаботная корова на белом фоне, под ногами корм – зеленая травка. Правда, осенью всегда казалось, что пролетело лето быстро, как мигом проглоченная конфета, и надо было ждать следующего, которое хорошо тем, что всегда к нам приходит, что бы ни случилось.
В августе начинались бесконечные летние дожди. Когда показывалось солнце, Катя до изнеможения играла в бадминтон с соседской девочкой-ровесницей, которая занималась конькобежным спортом. Спортсменке доставляло удовольствие гонять Катю как сидорову козу. Видя, что она не сдается и иногда даже делает удачные удары, спортсменка злилась и метко посылала волан в гущу крапивы. Катя в трикотажном коротком платье отважно отправлялась за воланчиком, хотя крапива нещадно жгла голые ноги, оставляя красные пятна и волдыри. Но Кате удавалось скрыть подступающие слезы, и они снова играли…
Теперь она часто вспоминала детство – здесь, в доме на Николиной Горе.
Перед тем как вернуться в дом, Катя еще раз оглядела кусты сирени. Через две недели она собиралась пригласить садовника, чтобы привел в порядок кусты, почистил небольшой пруд. Что, если дать ему задание обрезать похожие на ржавчину сухие соцветия? Ее беспокоила эта неминуемая ржавчина вместо любимых цветов, которая словно символизировала увядание и тлен после быстрого цветения.
Катя бережно отломила три веточки сирени, чтобы аромат стоял и в доме. Спрятала в них лицо и пообещала себе, что не даст непонятно откуда взявшейся тревоге, как ржавчине, разъесть ее жизнь.
* * *
В гостиной Катя села за круглый стол, покрытый тканой скатертью с изящным кружевом понизу, и взяла в руки фотографию: они с Соней год назад, на школьном выпускном. Мать и дочь, но не знай этого – две сестры, старшая и младшая.
Катя держала в руках эту фотографию в тяжелой рамке и в который раз удивлялась, как неисповедимы – или предсказуемы? – пути природы. Вроде Катины у дочери черты, а все равно, как в причудливой мозаике, складывается из этих черт живущий в ее памяти облик Семена. Что-то упрямое, своевольное и непокорное сквозило иногда в этом взгляде исподлобья, и одновременно таким по-детски беззащитным он был. Девочка-олененок, девочка-волчок – и все это одна девочка, ее Соня.
По правде сказать, Сонино взросление беспокоило ее больше, чем она могла даже себе в том признаться. Ее девочка в платьицах с кружевными воротничками, которая совсем недавно – для матери все как вчера – тянула пухлую ладошку, чтобы идти в школу за руку, сначала превратилась в худощавого подростка, предпочитающего рваные джинсы и растянутые майки, а потом – в модельной внешности стройную девушку. Да еще этот фамильный взгляд Семена, словно говорящий: стоп, я тебя люблю, но дальше – моя территория, и только я тут хозяин.
Как никто другой, она знала этот взгляд, который ловила даже в разгар самых бурных ласк, когда обвивала руками его плечи и казалось, что ближе, чем они стали друг другу, не может быть на свете. Даже проводя кончиками пальцев по его закрытым векам, она знала, как он в следующую секунду посмотрит на нее – бесконечно близкий и бесконечно далекий. Теперь Соня, спустя почти два десятилетия, переняла эту эстафету. Собственная дочь, рожденная от чужого мужа, как будто тоже становилась чужой…
Катя вспомнила, как во время беременности, глядя на результат ультразвукового исследования, доктор сказала: «Вот уже и плечики видны у нашей девочки». На выпускном фото легкое платье на бретельках не скрывало, а, наоборот, подчеркивало хрупкие плечи молодой девушки. Да у нее и ключицы выступали как у маленькой.
Сердце Кати сжалось от безграничной нежности и смутной тревоги, которая появляется у каждой женщины одновременно с рождением ребенка, но не каждой осознается, а бывает и так – дремлет до поры до времени. До поры, когда надо разжать свои пальцы и выпустить подросшую ладошку в большой мир. До времени взросления.
Она взяла телефон и набрала номер Сони. На этот раз гудки длились недолго, дочь как будто ждала ее звонка.
– Привет, мам! Ты что, сразу на работу поехала? Я тебя дома жду-жду!
– Сонечка, я плохо себя почувствовала в поезде, и водитель отвез меня на Николину… Если у тебя сегодня нет учебы, может, приедешь? Я соскучилась!
– Мама! – Голос Сони задрожал. – Ну какая Николина, у меня же нет машины, чтобы тащиться туда. Я тебя жду, потому что мне деньги нужны. В кредитку залезать не хочется, с нее же наличные только под большой процент снять можно.
– Погоди, разве тебе не хватило тех денег, которые я оставила на две недели?
Соня шумно вздохнула.
– Представляешь, оказалось, что по истории и основам мировой культуры учебники надо покупать перед экзаменами, а они такие дорогущие! Ну и, если честно, я еще маникюр с педикюром в дорогом салоне сделала. Не рассчитала…
– Ты хоть там голодной у меня не сидела? – забеспокоилась Катя. – Позвонила бы, я бы перевела тебе на карточку, или к бабушкам заехала.
– Да я думала, что дотяну до твоего приезда…
– Хорошо, приезжай на Николину и как раз возьмешь деньги.
– Мама, что ты заладила со своей Николиной. У меня дела в городе!
– Тогда пройди в мою комнату и открой второй сверху ящик комода, там есть наличные, их тебе должно хватить. Не клади трубку, иди посмотри.
Через пару минут Соня откликнулась:
– Хорошо, но мне еще взнос надо сделать.
– Какой взнос, куда?