Лесная ведьма по контракту

Глава 9

Молва

Он не вошёл. Он застыл в проёме, на грани света и темноты, и не переступал порога — будто между нами всё ещё была та земля, которую он бросил на мой гроб. Свет жирника падал на его лицо снизу, делал резче морщины, которых я не помнила, чужую бороду, седину в висках. Десять лет. Он постарел ровно на те десять лет, что я не позволяла себе о нём думать. И всё равно это был он — до последней чёрточки, до привычки склонять голову вправо, прежде чем заговорить.

Я стояла перед ним как была: в чужом платье с горелым подолом, с наливающейся шишкой на лбу и, судя по всему, с выражением лица человека, которого только что выкопали. Что, в общем, недалеко ушло от истины. И в голове моей, не нашедшей ничего умнее в такую минуту, билась одна совершенно неуместная мысль: за всю прошлую жизнь ни один мужчина не прошёл за мной и квартала, а этот вот прошагал семь вёрст по грязи — и, разумеется, застал меня в наихудшем виде сразу за две мои биографии. Будь у меня хоть на грош Велиславиного достоинства, я бы сейчас сказала что-нибудь сдержанное и веское. Я открыла рот — и громко, предательски, на всю избу заурчала животом. Великая восставшая из мёртвых лекарка, гроза попов и надежда воеводы, отчаянно хотела есть.

— Я шёл по следу, — сказал он наконец, тихо, как говорят с тем, кто может броситься или исчезнуть. — Ты бежала, не разбирая дороги. Любой бы прошёл. — Он помолчал. — Только к этой избе чужой не сунется. Её весь край стороной обходит. А я знал, что ты придёшь именно сюда. Ты всегда сюда уходила, когда тебе было худо.

«Ты всегда сюда уходила». Не я. Она. Я открыла рот, чтобы снова сказать своё — я не она, не она, — и не смогла. Потому что в его глазах не было того суеверного ужаса, с каким крестились мне вслед на дороге. В них была боль. Простая, человеческая, живая боль человека, который похоронил дорогую женщину, а теперь видит её стоящей в её же избе, у её же огня.

— Не бойся меня, — сказал он, и я едва не рассмеялась сквозь подступившие слёзы: эти самые слова, тем же ровным, открытым голосом, я тысячу раз говорила тем, кто белел от страха в моём кресле. Теперь их говорили мне. Он медленно, не сводя с меня глаз, опустился на корточки у порога — сделался ниже, безопаснее, как делают, успокаивая зверя или ребёнка. Этому приёму я не учила его. Этому, видно, учила его жизнь — та самая, в которой он знал и, должно быть, любил Велиславу, и о которой я не помнила ни единого дня.