В школьном лабиринте

Снеговик с крыльями

Тётя Поля, увидев отражение новенького в стекле, отставила швабру и прислонила свою голову в цветастом платке к детдомовцу.

– Это кто у нас плачет? – ласково спросила она.

– Я не плачу, – Серёжа поспешно смахнул непрошенную слезинку со щеки, – я так…

– Мечтаешь? – догадалась тётя Поля.

– Ага, – почему-то согласился Серёжа и закивал тёмно-русой головой с длинными лёгкими кудряшками.

«Горемычный, – подумала про себя тётя Поля. – Скоро любимые ребятишками зимние праздники, а он в детдоме встречать их будет…» А вслух сказала:

– Вот и правильно, вот и молодец! Под Святки нужно обязательно мечтать! – И тётя Поля указала в окно. – Видишь снеговика в дальнем углу двора?

– Вижу, – грустно вздохнул Серёжа.

– А ты не вздыхай! – подбодрила тётя Поля. – Ты лучше подойди к нему и загадай желание. Он у нас не простой – волшебный! Вдруг да исполнит!

– Так уж и волшебный… – недоверчиво произнёс мальчик, всё же пристальнее вглядываясь в снеговика, одиноко стоящего на холоде.

– И не сомневайся! – заверила тётя Поля. – Мне ещё в детстве моя бабушка рассказывала, что есть такой волшебный Снеговик (один на миллион!), который под Рождество превращается в ангела и исполняет желания мальчиков и девочек. А вдруг это твой шанс? Один – на миллион!

Ничего не говоря, Серёжа соскочил с подоконника и, на ходу надевая пальто и шапку, оказался во дворе.

Тётя Поля, довольная тем, что растормошила ребёнка, опять взялась за швабру, приговаривая: «Эх, сердечный! Остался один как перст на всём белом свете! А родители твои теперь только с Неба на тебя посмотреть и могут… Сгорели, бедные, в автоаварии вместе с одеждой и вещами… То ли на съёмку спешили, то ли с конкурса домой мчались…»

Подойти к снеговику оказалось непросто – путь Серёже перегородила крепость.

– Иди к нам, не бойся, – позвала Ира, заметив, что новенький остановился в нерешительности.

– А я и не боюсь, – торопливо заверил Серёжа.

Его только вчера привезли в детский дом, и он ещё ни с кем не успел познакомиться. Группа, с которой ему теперь предстояло жить, была маленькая – всего три человека. Другие четверо были старше и с малявками (как они их называли) общались редко, но сегодня сделали исключение, и крепость строили все вместе – и школьники, и дошколята. И те, и другие уже засели по разные стороны снежных баррикад и обстреливали друг друга снежками.

– Прячься! – скомандовала Ира.

Серёжа пригнулся и начал катать маленький комочек.

– А что, возьмём новенького «на слабо»? – предложил самый старший, которого Серёжа успел окрестить Вожаком. – Закидаем его снежками! Заодно посмотрим, пройдёт он испытание или нет.

И ребята, ещё не уставшие от крепостной битвы, наперебой принялись пулять снежками в Серёжу.

Сначала он отбивался, и трое из его группы лепили и подкатывали к нему снежные бомбочки, но Вожак пригрозил им толстым красным кулаком и скомандовал: «Чур, не помогать!» – и маленькая троица послушно сложила оружие.

Серёжа отбивался один, и силы с каждым броском таяли. Его снежки редко долетали до крепостной стены противника, а снежки третьеклассников, как пули, сыпались градом – по спине, по груди, по голове. Было больно, так больно, что слёзы готовы были брызнуть! Но Серёжа держался изо всех сил, не желая с первого же дня показаться маменькиным сынком. Его гибкие тонкие пальцы, дотоле сжимавшие только лёгкий скрипичный смычок, какое-то время были послушны, но потом окоченели, перестав слушаться.

Когда снег вокруг малышни закончился и проступила земля с робкой полузамёрзшей травкой, Серёжа застыл на миг, бросив взгляд на нежные бровки приостановившейся в росте зелени. Так живо напомнила она мальчику его дачный дом, всякий раз по весне окаймляемый изумрудного цвета молодой порослью. Дом, в котором он, мама и папа были счастливы. Дом, в котором он сделал первые шаги, научился держать в руках скрипочку, а потом извлекать из неё первые звуки – такие же нежные, как эта зелёная травка…

Но Вожак, ничего не знавший ни о Серёже, ни о его семье, ни о травке, вошёл в азарт и, совсем обнаглев, бросился вместе с другими на малявок. Ира и двое других её соратников успели отскочить в сторону, а обессилевший Серёжа поднялся во весь рост, чтобы защитить свою травку, но был сбит набежавшей, как вихрь, ватагой школяров и тут же оказался погребённым под завалами обрушившейся крепостной стены…

Как Серёжа очутился в изоляторе, он не помнил – метался в горячке. В грудь летели красные снежные кулаки, а перед глазами вспыхивали яркие, как большие лампочки на ёлочной гирлянде, разноцветные всполохи. Потом стало сумрачно, как в пещере. Болела спина, раскалывалась голова. Серёжа бросался грудью на зелёную травку, повторяя в бреду: «Снеговик, снеговик, подари мне мою скрипочку, мою маленькую скрипочку! Я сыграю мелодию, и моя травка не замёрзнет…»

Поговорив с детдомовским врачом, тётя Поля напросилась в ночное дежурство. Она прикладывала к горячему Серёжиному лбу мокрое полотенце, а запястья обвязывала тряпочками, смоченными в уксусном растворе, разбавленном кипячёной водой. И, не замечая набежавших на лоб и к уголкам рта морщинок, приговаривала: «Музыкант мой ненаглядный! Снеговичок мой маленький! Совсем как мой погибший сынок Сашенька…»

Если бы Серёжа был в сознании, он бы обязательно посочувствовал тёте Поле, но эту тайну знало только её материнское сердце.

Новый год прошёл как обычно. Шефы-программисты завалили детдомовцев подарками! Короба сладостей из конфет в разноцветных блестящих фантиках; вафельные стаканчики с малиновым, ананасовым, ванильным мороженым; тульские пряничные домики; пушистые, под белым и шоколадным кружевным кремом пирожные – всё манило за праздничные столы! А в волшебном мешке от Деда Мороза и Снегурочки прятались другие дары. Школьникам – богато иллюстрированные энциклопедии, конструкторы самолётов и дронов, книги про героев и настоящую дружбу. Дошколятам – сказочные истории, цветные раскраски, настольные игры, пластилин и фломастеры. И всем – большая чёрная панель, которую молодой учитель технологии сразу же подключил к спутниковому интернету.

Ребятишки вроде бы и радовались, но внутренне были встревожены. Целую неделю они не видели новенького, зная, что он лежит в изоляторе с высокой температурой (так доложила сердобольная Иришка-разведчица). А взрослые, наблюдая за воспитанниками, словно сговорившись, молчали. Сначала дети подумали, что они не хотят портить праздник детдомовцам и педагогические разборки последуют после торжеств. Но прошёл Новый год, а взрослые по-прежнему ничего не говорили, никого не наказывали, хотя было видно, что они, переглядываясь и перемигиваясь, что-то замыслили. Вот только что?

Под самое Христово Рождество ударил сильный мороз. Деревья в саду и стёкла в детдомовских окнах покрылись густым, напоминавшим раскинутые птичьи крылья узорным инеем, так что ни двора с разрушенной крепостью, ни снеговика не стало видно. От посещения городских ёлок, катка и прогулок пришлось отказаться, и все уселись перед новым экраном. Сначала посмотрели детский выпуск «Поля чудес», потом – мультики, а после ужина началась трансляция праздничного, отснятого ещё в ноябре концерта юных дарований.

По приглашению ведущей на сцену вышел маленький скрипач. Поклонившись, он положил скрипку на плечо и, тряхнув головой, провёл смычком по струнам. Полились первые аккорды мелодии – сначала протяжные, тонкие, как нити молодых, бледно-зелёных побегов, пробивающих землю. Потом – более уверенные, как будто побеги пригревало весеннее солнце, которое с каждым днём вливало в растущие стебли свою горячую силу…

– Смотрите, смотрите! – закричал Петька-Вожак, указывая на юного скрипача, вышедшего на сцену. – Это же наш новенький… Как его там?..

Но ребята уже смотрели в другую сторону – на вбегающего в игровую комнату Снеговика с крыльями ангела. Он остановился, заслонив собою телевизионную панель. Пристально вгляделся в лица детдомовцев, как будто хотел убедить их в том, что он настоящий. В комнате замигал, выключился и снова вспыхнул свет. Снеговик улыбнулся, легко подскочил к ёлке, расправил широкие крылья, качнулся вправо, качнулся влево. А когда опустил белую завесу из блестящих перьев и отступил, то перед ребятами предстал… Кто бы вы думали? Серёжа! Он был ещё немного бледный, но одетый так же, как и на экране, в белую рубашку с накрахмаленным воротничком, перехваченным голубой бабочкой. В руках у него была скрипка, и он, подхватывая последние аккорды звучавшей с экрана композиции, заиграл ту же мелодию. Живые звуки усилили впечатление от льющейся с экрана музыки. Теперь уже не робкие побеги или зелёные стебли, а молодые деревца, раскинувшие руки-ветви, жили, дышали, шелестели округлой звонкой листвой, призывая любить всё то, что ещё так робко пробивалось или начинало цвести рядом со стеной взрослых деревьев, стоящих зелёной рощей…

Когда Серёжа плавно опустил смычок, несколько секунд ребята сидели, боясь шелохнуться. Молчали терпеливые воспитатели. Молчали поражённые дети.

Первым опомнился Петька и захлопал в ладоши. За ним – остальные. Серёжа поклонился раз и другой… Вскочили с мест, окружили новенького… Раздались дружные восторженные возгласы, словно из груди вылетели так долго томимые в клетке молодые птицы… Серёжа улыбнулся – может быть, в первый раз за длинную вереницу печальных дней.

А в жаркой подсобке, снимая цветное детское ведёрко с головы и белый костюм с крыльями, утирала счастливые слёзы тётя Поля.

Золотое сердце

Нина Тимофеевна никогда не опаздывала. Уже прошло три минуты, а её почему-то не было. Почему? И с какой стати в дверь вошла восьмиклассница Настя и уселась за учительский стол?

– Ребята, пока Нина Тимофеевна в кабинете директора, я побуду с вами.

– А зачем её вызвали к директору? – полюбопытствовал почемучка Игорь Звонцов.

Настя пожала плечами.

– А я знаю почему, – загадочно обвела глазами ребят Таня Семёнова. – На неё Лидочкина мама жаловаться пришла…

– Жаловаться?! – удивились в классе. – А ты ничего не перепутала? Жаловаться на нашу Нину Тимофеевну?!

– Я ничего не перепутала! – обиделась Таня. – Мне моя мама сказала. Она тоже в кабинете директора сейчас…

Все знали, что мама Тани была заведующей районного органа опеки и попечительства. Просто так в школе она не появлялась.

– Рассказывай! – обступили Таню четвероклассники.

– А тут и рассказывать нечего! Это из-за Лидочки Февралёвой… – И все посмотрели на третью парту в первом ряду от окна. Где она? Нету! Может, пересела? Нет, не пересела. Лидочки в кабинете вообще не было!

– Не ищите её, ребята, – перехватив взгляды, сказала Таня. – Она больше не будет учиться в нашем классе. Лидочкина мама переводит её в другую школу.

– А почему? – спросил Игорь Звонцов. – Мы, кажется, её никогда не обижали…

– Училась она средненько, но списывать никогда не просила, – откликнулась отличница Люда Япрынцева. – Она всегда напоминала мне Марусю из повести Короленко «Дети подземелья». Такая же маленькая, тоненькая, как прозрачная былинка, как будто больная…

– Лидочка действительно часто болеет. – Тут Таня помедлила. – От недоедания…

Класс охнул! Как от недоедания?!

– Да-да, – подтвердила Таня, – такое в наше время ещё случается. И мама Лидочки тоже болеет от недоедания. Три месяца назад у неё открылось лёгочное кровотечение, и её увезли на скорой в какой-то туб… Тубпанцирь, кажется. А наша Лидочка осталась совсем одна…

– Ой, Семёнова, что-то ты больно много знаешь! – не удержалась восьмиклассница Настя. – И не тубпанцирь, а тубдиспансер! Это больница такая для туберкулёзников. А тебя просили чужие тайны разбалтывать?

Таня исподлобья посмотрела на Настю и, обидевшись, села за парту. Но ребята потребовали: «Рассказывай всё до конца!» И Семёнова сдалась:

– Ни Лидочка, ни её мама никогда и никого ни о чём не просили, – опасливо взглянула она на Настю. – Нина Тимофеевна случайно, от их соседки по дому, узнала, что Лидочка осталась одна, и сразу же после уроков пошла к Февралёвым.

– Совсем одна? Не может быть! – заволновались ребята.

– Может! – возразила Таня. – Нина Тимофеевна моей маме на приёме рассказывала, что, когда пришла к ним домой, Лидочка сидела в углу и молча смотрела в грязное окно. На вопрос, где мама, она ответила еле слышно: «В больнице». Нина Тимофеевна спросила, ела ли она что-нибудь сегодня, – Лидочка отрицательно покачала головой.

– А Лидочка ни разу не просила у меня ни пирожка, ни пончика… – заметил Жилкин.

– Да хватит уже со своими пирожками! Рассказывай, Таня! – требовали ребята.

– Какие пончики! – Таня сердито посмотрела на Жилкина. – Да там в раковине грудой лежали старые, давно не мытые тарелки, чашки и ложки. На голом обшарпанном столе – пачка смятых неоплаченных счетов за коммунальные услуги. Из-под щелястого пола с облупившейся краской тянуло сыростью и затхлым воздухом – квартира у них на первом этаже, над подвалом. Решать тут было нечего. Вот Нина Тимофеевна и сказала: «Собирайся, поживёшь у нас, пока твоя мама в больнице, а там видно будет». И Лидочка переселилась к учительнице.

Таня перевела дух.

– То-то я смотрю, Февралёва стала ходить в новой юбочке и блузке… – заметила ответственная за дежурство чистюля Света Алексахина.

– И банты в косичках стали часто меняться. То розовый, то белый, то голубой, – повернувшись к ней, уточнила модница Наташа Загоруйская.

– Вот, значит, в чём дело… – поскрёб в затылке Витюня Жилкин и от волнения потянулся за пончиком, но староста Тамара Большакова так строго посмотрела на него, что Жилкин отдёрнул руку от пышного дружка.

И тут умную Тамару как осенило!

– Ребята, а помните, Нина Тимофеевна неожиданно сказала, что торопится на субботник? – Четверташи дружно закивали. – Я ещё подумала тогда: что за субботник в феврале? – И все вопросительно посмотрели на Тамару, а потом – на Таню.

– Просто нашей Нине Тимофеевна горько было смотреть на запущенную квартиру, – объяснила Семёнова, – и они с мужем решили устроить генеральную уборку.

– Это чтобы к возвращению Лидочкиной мамы из больницы им было приятно жить в чистоте и красоте?

– Ну да, – подтвердила Таня. – Геннадий Николаевич перебрал и остругал доски, покрасил пол, прибил купленные книжные полочки, на входную дверь взамен раскуроченного замка навесил рильный.

– Ригельный! – опять поправила Настя. – Это замок такой с выдвигающимися металлическим стержнем.

– Вот-вот! – согласился Игорь Звонцов. – У нас дома тоже такой.

– Не перебивай, Почемучкин! – зашикали ребята. – Таня, продолжай!

– Ну вот. Вместе всей семьёй Сафонниковы побелили потолок, поклеили обои на стены. Лидочка смотрела и радовалась, как Нина Тимофеевна почистила окна, пошила на них недорогие, но красивые тюлевые занавески. Про посуду и говорить нечего – почти всю заменили на новую. За три последних месяца оплатили коммунальные счета… Каждую неделю навещали Лидочкину мать в больнице, а через знакомую медсестру передавали дефицитные лекарства на капельницы и уколы…

– И всё это Сафонниковы делали на свои деньги?! – удивился скуповатый Жилкин.

– А то на чьи же? – ответил ему Игорь Звонцов. – Тут и ежу понятно!

– Я бы, наверное, не смог… – задумчиво произнёс Жилкин и перевёл взгляд на окно.

Холодное майское утро дохнуло северным ветром – да так, что рано убелившаяся цветами черёмуха резко качнулась и высыпала на карнизы целый ворох снежных лепестков.

– И всё это время Лидочка молчала, ничего не говорила про то, что в её жизни наступила такая перемена, – заметила проницательная Люда Япрынцева.

– Зато её мама не промолчала… – с грустью откликнулась Таня. – Сегодня она пришла к директору школы, чтобы объявить, что наша Нина Тимофеевна – наглая воровка, пробравшаяся в её квартиру с целью завладеть жильём, а дочь Лиду отнять у неё и передать в детский дом!..

– Как же так?! Этого не может быть! Нашей Нине Тимофеевне ничего чужого не надо! Она своё отдаст!

– И квартира у неё, и дети, и даже внуки свои есть!

– И тетрадки нам покупает, и бланки для грамот, и сладости для именинников… – заволновались ребята.

– А что же Лидочка?! Неужели она ни слова не сказала в защиту своей учительницы?! – не выдержала восьмиклассница Настя, которая до этого только удивлялась да головой качала. – И неужели директор поверит в эту неправду?!

– А может, нужно было спросить разрешения у матери Февралёвой? – неожиданно высказалась Соня Косицына.

– А разве добро ждёт, чтобы его пригласили? – возразила Настя. – «Давайте, скажет, сначала переговоры проведём, а потом уж я за дело возьмусь…» Смешно! Эта мамаша испугалась сама не знает чего! – хлопнула ладонью по столу восьмиклассница. – Меня Нина Тимофеевна тоже учила. У них большая дружная семья и своя дача за городом. Может, она не сразу в органы опеки обратилась или директору ничего не сказала? – задумалась Настя и посмотрела на висящие над школьной доской часы. – Так добро и не кричит никогда о своих делах…

За дверью в коридоре послышались неторопливые шаги.

Ребята, дотоле сбившиеся в тесную кучку вокруг Тани, разлетелись как воробьи.

Нина Тимофеевна вошла в класс. Встала перед выпрямившимися, как листочки перед травой, третьеклассниками. Хотела привычно улыбнуться и… заплакала.

Огорчённые дети, сердца которых сразу же заплакали вместе с ней, не смели шелохнуться и продолжали, выпрямившись ещё больше, стоять перед своей любимой учительницей. Даже упитанный Витюня Жилкин не полез за пончиком в парту. Даже бойкая говорушка Соня Косицына, набравшая было воздуха в грудь, чтобы выпалить имена отсутствующих, сделала шаг назад да так и замерла в порыве. Двадцать семь пар широко раскрытых глаз смотрели на учительницу – высокую, статную, седую, одетую в мягкий бежевый жакет с белыми узкими манжетами на рукавах и в чёрную юбку. Дети силились, но не могли понять этот вовсе не сказочный взрослый мир. Они только почувствовали, что сегодня утром произошло что-то несправедливое. Да-да, несправедливое! Потому что их учительница – всегда ровная, выдержанная, самая добрая, самая справедливая – плачет! Такое и представить невозможно! Учительница – и плачет!

Промокнув глаза платочком, Нина Тимофеевна не окинула, как всегда, всех строгим, но лучистым взглядом, а тихо, глядя куда-то вдаль, сказала: «Здравствуйте! Садитесь!»

Но дети продолжали стоять.

Видно было, что она изо всех сил старалась сдержаться – и не могла. Только убелённая сединой голова легонько покачивалась из стороны в сторону, да в нависшей тишине раздавались всхлипы учителя, чьё золотое сердце всю жизнь летело навстречу к любимым детям. Бескорыстно откликалось на каждый, даже неслышный зов о помощи. Звало за собой к свету и добру… И вот теперь, хлестнув наотмашь, его как будто схватили цепкими когтями, остановили и приказали замолчать.

Ветер снова порывисто стукнул в окна, так что белая черёмуха прильнула зелёными листочками и гибкими ветвями к стёклам.

Класс продолжал стоять, как молодой часовой, которому доверили самый главный пост в его жизни – сердце учителя. Когда, едва заметно кивнув, Настя тихонько вышла из класса, староста Тамара Большакова достала что-то из портфеля и, бесшумно подойдя к Нине Тимофеевне, положила на учительский стол.