МОРЪ

Они ехали теперь в полной тишине, нарушаемой лишь ритмичным хрустом снега под копытами да собственным дыханием. И в этой тишине, под пристальным, немым вниманием Федосея, даже знакомый путь к первой пропавшей деревне начал казаться Александру не дорогой расследования, а погружением в другую, замерзшую и настороженную реальность. Реальность, где вопросы были лишними, потому что ответы, которые она готовила, лежали за гранью слов.

Спустя несколько часов пути, когда в спине от постоянной тряской езды начинала ныть тупая боль, Федосей поднял руку, сигнализируя об остановке. Они выехали на берег небольшой речушки, носившей, по словам проводника, название Тихая. Она не замерзла наглухо; в середине, под нависшими снежными шапками, темнела полынья, от которой поднимался пар, густой, как из кипящего котла. Вода, чистая и ледяная, с бешеной скоростью неслась под тонким хрустальным настом у берегов.

– Коней напоить, самим передышку, – коротко пояснил Федосей, уже слезая с седла.

Пока кони, фыркая, тянулись к живительной влаге, Александр размял затекшие ноги. Снег, до этого лишь колюче-мелкий, начал усиливаться. Он падал уже не отдельными искрами, а густой, плотной пеленой, затягивая лесную даль молочно-белым маревом. Видимость сократилась до нескольких десятков саженей.

Именно сквозь эту завесу, на противоположном берегу речушки, перед Александром возник образ, заставивший его замереть.

Чернея на фоне всепоглощающей белизны, стоял храм. Небольшой, деревянный, древний. Его главка, лишенная креста, вросла в наклонную кровлю, покрытую гнилой щепой и пластами снега. Стены, некогда рубленные топором, почернели не от пожарища, а от вечной сырости и плесени; древесина вспучилась волокнами, словно трупная кожа. Окна зияли пустыми глазницами, забитые изнутри грубыми досками. Он не разрушался – он тихо, неумолимо разлагался, поглощаемый лесом и временем, как кость в желудке земли. От него веяло не святостью, а забвением.

– Что это? – спросил Александр, не отрывая взгляда от мрачного силуэта.

Федосей, набивавший трубку, посмотрел через плечо, и в его глазах мелькнуло что-то сложное – не страх, а глубокая, укоренившаяся осторожность.

– Церковка старая. Рождества Богородицы. Давным-давно, тут служба шла. Настоятель был – отец Елисей. Мудрый старец, книжный.

Он замолчал, чиркнул кресалом, раздувая табак. Дым смешался с паром от полыньи.

– А потом… случилось что-то. Не пожар, не мор. Людей не тронули. Просто… он ушёл. Бросил всё. Сказал, будто видел знамение в лесу, и ушёл в чащу, в скит. Искать, мол, истинную веру, которую люди забыли. Или спрятать от людей то, что нашёл. С тех пор его никто не видал. Жив ли – Бог весть. Церковь осиротела. Сперва приходили, потом перестали. Место стало… недобрым. Говорят, по ночам в ней не лампада горит, а синий огонёк. А по осени, когда лист опадает, на стенах видны знаки, не нашей рукой писанные.