Книга теней

ПРОЛОГ. Семеро

Дни в этом городе были похожи один на другой настолько, что порой Александру казалось, будто время здесь не движется вовсе, а просто перекладывает одни и те же сутки, как колоду карт, из одной стопки в другую. Он вставал в семь, наскоро завтракал тем, что находилось в холодильнике, выслушивал материнские наставления — не потому что она в самом деле сомневалась в нём, а потому что ей нравилось произносить их вслух, как произносят молитву, не столько ради содержания, сколько ради самого звука родного голоса, — и уходил на работу в мастерскую, где чинил чужие велосипеды и чужие мопеды, зарабатывая ровно столько, чтобы хватало на съём комнаты и немного откладывать на будущее, которое представлялось ему смутно, но неизменно — светлым.

Ему было двадцать лет, и в этом возрасте будущее всегда кажется чем-то безграничным, тем, что можно отложить на потом, не боясь опоздать. Он не был ни героем, ни трусом — обычный молодой человек с обычными мечтами: своя мастерская, может быть, однажды своя семья, уважение соседей, тихая жизнь без потрясений. Он любил вечерние прогулки вдоль набережной — там, где город переставал шуметь и позволял себе просто дышать, — и в тот вечер, о котором пойдёт речь, он тоже вышел пройтись, не подозревая, что этот обычный, ничем не примечательный вечер станет последним в его человеческой жизни.

Отца он почти не помнил: тот ушёл, когда Александру было четыре, и в памяти остался только смех — низкий, раскатистый — да запах табака и машинного масла. Мать вырастила его одна, работая посменно на фабрике, и он с детства знал две вещи: что просить лишнего нельзя и что жаловаться незачем. Может быть, именно поэтому он так рано пошёл работать и так спокойно относился к тому, что сверстники его учатся, а он чинит чужие велосипеды.

Мастерскую держал старик Пётр Ильич — ворчливый, немногословный, но справедливый; за четыре года он ни разу не похвалил Александра вслух и ни разу не обсчитал его при расчёте. Александр знал, что старик собирается через год-два отойти от дел, и втайне надеялся, что мастерская достанется ему. Он даже начал откладывать — понемногу, по паре тысяч в месяц, в жестяную коробку из-под чая, спрятанную за книгами.

Про эту коробку не знал никто, даже мать. Он собирался сказать ей, когда наберётся сумма, которую не стыдно назвать вслух, — и представлял себе этот разговор так подробно, будто уже репетировал: как он выложит деньги на кухонный стол, как она сначала не поверит, потом рассердится («на еду не хватает, а он копит!»), а потом всё-таки заплачет и обнимет его. Ему было двадцать, и он был почти уверен, что так всё и будет.

Мать звали Ниной Андреевной. Она работала на фабрике сменами по двенадцать часов, приходила домой уставшая, и вся её нежность к сыну выражалась не в словах, а в мелочах: в оставленном на плите ужине, в починенной без просьбы куртке, в том, как она молча выключала свет в его комнате, когда он засыпал над телефоном. Они почти не разговаривали о важном. Им обоим казалось, что времени впереди ещё очень много.

Девушку из соседнего двора звали Катей, и Александр знал про неё ровно три вещи: что она учится на медсестру, что у неё есть рыжий кот по кличке Апельсин и что она смеётся, склоняя голову набок. Он собирался подойти к ней в выходные. Он даже придумал первую фразу — глупую, про кота.

Он так и не подойдёт. Кате никто никогда не расскажет, что кто-то три недели собирался с духом ради неё.

Тем вечером он как раз думал об этой коробке. Прикидывал, сколько там уже накопилось и сколько ещё нужно. Считал в уме, сбивался, начинал заново — и от этих подсчётов на душе становилось хорошо и спокойно, как бывает, когда будущее кажется делом решённым.

Город засыпал медленно, нехотя, как засыпает старик, который боится, что не проснётся. Фонари вдоль набережной зажигались один за другим, и жёлтый свет дрожал в лужах после недавнего дождя. Пахло мокрым асфальтом и близкой осенью — тем особым запахом, что предвещает скорое увядание листвы, но ещё не приносит с собой холода. Александр шёл, засунув руки в карманы куртки, насвистывая какую-то мелодию, привязавшуюся к нему ещё с обеда, и думал о совершенно обыденных вещах: о том, что завтра нужно успеть починить старый мопед соседа, о том, что мать снова будет ворчать, если он вернётся слишком поздно, о девушке из соседнего двора, с которой он третий день собирался, но всё никак не решался заговорить.

Позади него никого не было. Впереди тоже. На набережной в этот час вообще почти никого не было — пара припозднившихся прохожих далеко у моста, и всё.

Но задолго до того, как он вышел на эту набережную, задолго до того, как ему оставалось жить последние четверть часа, — в другом месте, недоступном человеческому глазу, собрались те, кто уже тысячи лет ходил по земле, оставаясь невидимым.

Их было семеро. Они не старели и не умирали — во всяком случае, не так, как умирают люди. Каждый из них хранил книгу: не бумажную, а живую, сотканную из судеб, — книгу, в которую записывалась история тех, кто прошёл через его руки.

Флерн хранил Книгу Огня и помнил каждый костёр, каждый пожар, каждую искру страсти, что когда-либо вспыхивала в человеческом сердце; он был порывист и прям, и в его облике постоянно что-то потрескивало и осыпалось искрами, будто даже стоять спокойно было для него подвигом самообладания. Шароу владел Книгой Тьмы и знал цену всякому страху — он говорил редко, но каждое его слово будто оседало на плечи собеседника невидимой тяжестью. Элия несла Книгу Света — свет, который иногда бывает обманчивее самой тьмы, — и в её голосе всегда звучала нежность, за которой пряталась немалая усталость. Гротон, тяжёлый и неспешный, хранил Книгу Земли и говорил так, будто каждое слово приходилось поднимать, точно камень. Орин несла Книгу Воды — в ней было куда больше от плакальщицы, оплакивающей весь мир разом, чем от бесстрастного судьи; за прошедшие века она выучилась утешать чужую боль лучше, чем кто бы то ни было, кроме, пожалуй, себя самой. А лёгкий, вечно ускользающий Кайр хранил Книгу Воздуха и никогда не задерживался на одном месте дольше, чем требовалось, чтобы произнести свою реплику.

Седьмым был Эрнхо, хранитель Книги Теней — книги о том, что происходит с человеком после смерти. Четыреста лет он записывал в неё жизни умерших, четыреста лет вёл счёт чужим страданиям и чужим прощениям. Он не судил их и не распоряжался ими: ни одна душа за эти четыре века не прошла через его руки, и ни одной он не мог ни помочь, ни помешать. Он только записывал то, что уже свершилось, — и в этом заключалась вся его должность. Теперь его собственное пламя гасло — так гаснет свеча, которая слишком долго горела в комнате без окон, отдавая свет, но не получая взамен ничего.

— Я созвал вас, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, будто доносился не изо рта, а откуда-то из-под земли, — потому что больше не в силах нести эту книгу. Я устал записывать. Я закрыл её — в последний раз, сегодня ночью, за час до этой нашей встречи.

Флерн подался вперёд, и по его плечам пробежали отсветы, похожие на пламя, которое никак не может решить, разгораться ему или гаснуть.

— Что ж, Эрнхо. Покажи нам его — того, кому предстоит занять твоё место.

— Мало времени осталось, — тихо добавил Шароу, и тьма вокруг него будто сгустилась ещё плотнее в знак согласия.

— Открой же дверь к его глазам, — произнёс Гротон, и земля под ногами духов чуть слышно вздрогнула.

— Ты уверен в своём выборе, Эрнхо? — тихо спросила Орин. — Ты искал его долго.

— Я искал его почти год, — ответил Эрнхо. — Из тысяч я выбрал одного. Не за силу и не за храбрость — за то, что в нём ещё жива способность сомневаться в себе самом. Тот, кто слишком уверен в своей правоте, плохо годится в судьи чужих душ.

Эрнхо поднял руки к невидимому небу. Между его ладонями родился свет — не яркий, а какой-то усталый, будто сотканный из последних сил, — и в этом свете начал проступать силуэт человека. Юноша. Тёмные волосы, острые скулы, глаза, в которых угадывалась смесь упрямства и растерянности — так смотрят люди, которые привыкли справляться сами и ещё не знают, что бывают беды, с которыми не справиться в одиночку.

— Так смотрите, — сказал Эрнхо.

— В нём есть пламя, — заметил Флерн.

— В нём есть тьма, — отозвался Шароу.

— И даже свет, — добавила Элия, и в её голосе прозвучало нечто похожее на сожаление.

— Ему всего двадцать лет, — вздохнула Орин, и в этом вздохе была вся тяжесть воды, что точит камень столетиями. — Жаль лишать его жизни так рано. Он ещё даже не влюблялся по-настоящему.

— Жалость сейчас неуместна, — заметил Кайр. — Или ты предлагаешь оставить книгу без хранителя? Мир без баланса недолго продержится, Орин, ты знаешь это не хуже меня.

— Я не предлагаю ничего, — тихо ответила Орин. — Я лишь позволяю себе на миг пожалеть о том, что должно случиться.

— Ты позволяешь себе это слишком часто в последние столетия, — заметил Флерн, и в голосе его прозвучало предостережение, которого, кроме Орин, никто не уловил.

— А ты — слишком редко, — парировала она. — Когда-нибудь ты обнаружишь, что от тебя самого осталось одно только пламя без всякого света.

— Довольно, — оборвал их Гротон своим тяжёлым, неспешным голосом. — Мы собрались не для того, чтобы препираться. Эрнхо уходит. Это важнее наших застарелых разногласий.

Наступило молчание — то особое, вязкое молчание, что повисает между теми, кто знаком слишком давно и успел сказать друг другу всё, что имело смысл говорить. Каждый из шестерых понимал, что сегодня они теряют седьмого — и что рано или поздно точно так же потеряют и каждого из оставшихся, включая самих себя.

— Скажи хоть слово, Эрнхо, — тихо попросила Элия. — Ты ведь молчишь весь вечер.

— А что тут говорить? — отозвался Эрнхо. — Всё уже сказано за четыреста лет. Я просто устал. Устал настолько, что даже прощаться сил не осталось.

— Во мне осталось мало сил, — продолжил Эрнхо, опуская руки. — Я слабею. Я исчезаю. Мир людей я покидаю — сегодня, сейчас, в эту самую минуту, пока мы говорим. Четыреста лет — долгий срок даже для духа. Я устал быть тем, кто видит всё и не может ничего. Вы хоть держите свои стихии в руках; а я четыре века читаю, как они мучаются, — и только перекладываю это на бумагу.

— Что ж, — сказал Флерн, и в его голосе не было ни жестокости, ни сострадания — только констатация закона, который старше всех присутствующих. — Тогда тебе придётся оборвать его нить. Один раз за всю службу нам дозволено это — и только ради преемника; иначе кольцо не признает нового хозяина. Готов ли ты сделать это своей же рукой, в свой последний, чёрный день?

Эрнхо смотрел на юношу, застывшего в свете между его ладонями, — на того, кто в этот момент шёл по мокрой набережной, ни о чём не подозревая, насвистывая какую-то мелодию.

— Я за четыреста лет не оборвал ни одной жизни, — тихо сказал он. — Я записал тысячи смертей и ни к одной не приложил руки. А теперь, под самый конец, мне велят начать — и начать с того, кто меня продолжит.

— Иначе никак, — заметил Шароу. — Живым кольцо не даётся. Кто-то должен провести его через эту дверь, и сделать это может только тот, кто её держит.

— Да, — сказал наконец Эрнхо. — Готов.

— Тогда сделай это, — произнесла Элия. — Один раз. И довольно.

Тени духов сомкнулись вокруг силуэта, продолжавшего жить жизнью человека, которого они видели.

Эрнхо не поднял руки. У него и не было власти отнимать чужие годы — ничего не было, кроме кольца, в котором четыреста лет спало что-то, чего он так и не узнал. Он просто протянул к образу ладонь и снял печать — на одно мгновение, впервые и в последний раз.

Он и сам не понял, что именно при этом вышло наружу.

А на земле, в ту же секунду, на пустой набережной остановилось сердце.

Просто остановилось — без боли, без удара, без всякой причины, какую потом сумели бы найти врачи. Александр сделал ещё полшага и понял, что не может сделать следующего. Мир не разорвался и не потемнел; он сделался очень тихим и очень далёким, как бывает, когда ныряешь и звук остаётся наверху. Фонарь над головой качнулся — вернее, качнулся он сам. Колено ударилось об асфальт, и он этого удара не почувствовал.

Последней его мыслью было — как ни странно — не страх, а удивление: неужели вот так, без всякого предупреждения, заканчивается всё?

Он лежал щекой на мокром асфальте, и асфальт был холоднее, чем должен быть, а голоса случайных прохожих отдалялись, будто их уносило водой.

А потом наступила темнота — но не та темнота, которую он знал.

— О нет… что со мной? — прошептал он, и голос его прозвучал так, будто доносился из пустой комнаты.

— Ты в пустоте, — ответил ему кто-то — не голос, а скорее присутствие, обращённое прямо к его сознанию.

— Но что это значит?

— Ты умер. Как все умирают. Посмотри вокруг — одна темнота. Не бойся, я не смерть.

— Тогда кто ты?

— Я чувствую твой страх и лёгкий испуг. Оставь сомнения. Я тебе друг.

— Друг? — Александр попытался вглядеться в темноту, но не увидел ничего, кроме густой, почти осязаемой черноты. — Но почему я не вижу тебя? О… что за свет там, впереди? Он меня манит.

— Свет бывает обманчив, — предупредил голос. — Иди осторожно. Но этот свет должен привести тебя к нам.

— А кто вы?

— Не бойся нас. Мы тоже когда-то были живы — просто наш огонь ещё не погас.

Свет в конце этой странной черноты не был похож ни на что знакомое: он не слепил, не грел, а просто указывал направление — так, как указывает дорогу маяк кораблю, который уже не сможет повернуть назад. Александр шёл к нему и, идя, вспоминал — не всю жизнь разом, а отдельные её обрывки: материнские руки, запах хлеба по утрам, первый снег, к которому он бежал босиком, не слушая криков «простудишься», смех отца, которого он почти не помнил, а всё же помнил именно смех, а не лицо. Он вспомнил девушку из соседнего двора и пожалел, что так и не решился с ней заговорить. Он думал о том, что это неправильно — что он ещё столько всего не успел, что он отдал бы всё, лишь бы вернуться, лишь бы ещё раз обнять мать, — но у смерти, как оказалось, не спрашивают согласия.

Он думал и о ней — о матери. О том, как она будет ждать его сегодня к ужину и не дождётся. Как позвонит раз, другой, третий. Как решит сперва, что он загулял с приятелями, потом рассердится, потом испугается. Как будет обзванивать больницы, путая номера и извиняясь перед каждым, кто снимет трубку. Как в конце концов ей всё скажут — и как она услышит это.

Ему стало невыносимо от этой мысли — куда невыносимее, чем от самой смерти. Умереть, как выяснилось, было почти легко. Тяжело было знать, что он не сможет её предупредить, объяснить, попросить прощения за то, в чём не был виноват.

«Мам, — подумал он, впервые за всю дорогу останавливаясь в темноте. — Прости. Я не хотел».

Никто ему не ответил. Он постоял ещё немного и пошёл дальше — потому что другого направления у него всё равно не было.

Он шёл — час, может быть, вечность, время здесь не имело обычного значения, — и с каждым шагом человеческая часть в нём становилась немного тише, будто уступая место чему-то другому, ещё не имеющему имени.

Когда он вышел на свет, темнота вокруг него разошлась мгновенно, как будто её никогда и не было, и резкая, почти невыносимая ясность на миг ослепила его. А когда зрение вернулось, перед ним стояли семеро.

Они не были похожи на людей — и в то же время в каждом из них угадывалось что-то человеческое: очертания фигур, интонации голосов, усталость в глазах у одних и любопытство у других. Один из них — тот, что держал в руках нечто, похожее на книгу, сотканную из теней, — заговорил первым, и голос его дрожал, будто последние силы уходили из него вместе со словами.

— Я Эрнхо. Хранитель Книги Теней. Четыреста лет я вносил в неё записи. Я тот, чей голос ты слышал во тьме.

— Какая ещё книга? — Александр обвёл взглядом стоящих полукругом фигур, всё ещё не понимая, реальность это или самый странный сон в его жизни.

— Та, что теперь станет твоей.

— О чём ты? Что происходит? Кто вы такие?

— Ты скоро узнаешь, — сказал Эрнхо и повернулся к остальным. — Пора, собратья. Сомкнём кольца наших сфер.

— Погоди, — вдруг сказал Александр, и в голосе его прозвучало то самое упрямство, что Флерн заметил ещё в его образе минуту назад. — Я не просил ничего подобного. Я хочу знать, что вы намерены со мной сделать, прежде чем соглашаться хоть на что-то.

Флерн усмехнулся — искры пробежали по его плечам, точно смех, обретший форму.

— А он смелее, чем кажется на первый взгляд, — заметил он.

— Ты не соглашаешься, — мягко произнесла Элия. — Ты просто есть, и то, что должно случиться, случится вне зависимости от твоего согласия. Так было и с каждым из нас, юноша. Так будет и с тем, кто придёт после тебя, — через сто лет, через триста, через тысячу.

— Это не отвечает на мой вопрос, — упрямо сказал Александр.

— Тебе достанется моя роль, — вздохнул Эрнхо. — Роль летописца. Ты будешь читать чужие жизни и вносить их в книгу. Ты не будешь ничего решать: ни кого забрать, ни кого отпустить, ни что с кем станет после смерти. Тебе не дадут такой власти — и слава богу, потому что она никому не по силам. Тяжкая роль, одинокая, а с виду и вовсе пустая, — но необходимая, как необходимо дыхание. Без неё этот мир, который ты знал, попросту рассыплется.

Александр помолчал, вглядываясь в лица — если это можно было назвать лицами — стоявших перед ним духов.

— У меня был выбор? — спросил он наконец, тише.

— Нет, — честно ответил Эрнхо. — Прости меня за это. Но выбора не было ни у кого из нас.

Шестеро подняли руки, и между их ладонями заплясал свет — не такой, как раньше, а живой, пульсирующий, будто у самого времени вдруг забилось сердце. Эрнхо шагнул в центр этого круга и снял с пальца тонкое чёрное кольцо. Затем он поднял взгляд к невидимому небу загробного мира, и в этом взгляде было прощание — не с жизнью, которую он давно оставил, а с самой возможностью существовать.

— Прощайте, — тихо произнёс он, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Мне было тяжело среди вас — но и хорошо, насколько это вообще было возможно для того, кем я являлся.

Свет колец пронзил то, что осталось от его души. Кольцо на его ладони вспыхнуло и вобрало в себя последние капли его существования — как земля вбирает воду после долгой засухи. А затем сияние погасло, и там, где секунду назад стоял Эрнхо, осталось лежать лишь кольцо — маленькое, тёмное, будто вырезанное из беззвёздной ночи.

Александр смотрел на это, не в силах ни двинуться, ни заговорить.

Флерн наклонился, поднял кольцо с земли и протянул его Александру.

— Это твоё.

— Моё? — Александр отступил на шаг, но отступать было некуда — пустота вокруг него не имела границ. — Я не понимаю…

— Все мы когда-то боялись, — мягко сказала Элия. — Это твоя судьба — быть рядом с нами.

— Смелее, — произнёс Шароу, и в его голосе прозвучало нечто похожее на ободрение. — Взгляни на него. Оно для тебя. Только твоё. Присмотрись — и ты увидишь в нём своё отражение. И свой дом.

Александр смотрел на кольцо, и чем дольше он смотрел, тем труднее было отвести взгляд. Оно казалось маленьким осколком той самой темноты, через которую он только что прошёл, — и в то же время в его глубине будто светилась крошечная, неугасимая искра.

— Оно меня тянет, — прошептал он. — Но почему?

Никто не ответил. Он протянул руку — и, как только кончики его пальцев коснулись металла, кольцо словно ожило. Сила хлынула в него — не как боль, а как узнавание: будто он всю жизнь искал что-то и наконец нашёл. Тени тех, кто прежде носил это кольцо, — тысячи безымянных хранителей до Эрнхо — на мгновение слились в нём в единое целое, и Александр ощутил их всех разом: их усталость, их одиночество, их долг, их редкие минуты, похожие на счастье.

Это длилось, наверное, секунду — и растянулось на целые жизни. Он увидел женщину в грубом платье, стоящую у чьего-то смертного одра в комнате с земляным полом; увидел мужчину в доспехе, бредущего по полю после боя и склоняющегося над каждым лежащим по очереди; увидел мальчика лет четырнадцати — совсем мальчика, — который плакал, прижимая книгу к груди, потому что не понимал, за что ему всё это. Он увидел сотни лиц, языков, одежд, эпох — и все они делали одно и то же: подходили, наклонялись, отпускали.

Ни одно из этих лиц не было счастливым. Но ни одно и не было злым.

А потом всё оборвалось, и Александр обнаружил, что стоит на прежнем месте с кольцом на пальце — и что руки у него больше не дрожат.

Он почувствовал, как из земли — вернее, из того, что заменяло землю в этом безграничном пространстве, — начинает утекать жизнь, притягиваясь к кольцу на его пальце. Он понял тайну этой вещи прежде, чем успел испугаться её. И в тот же миг его глаза, ещё секунду назад полные растерянности живого человека, стали мёртвыми — спокойными, глубокими, нечеловеческими.

Он наклонился и поднял с земли книгу, оставшуюся после Эрнхо. Едва его пальцы коснулись переплёта, он ощутил, сколько жизней хранится на этих страницах — тысячи историй, тысячи смертей, спрессованных в один тяжёлый, тёмный том.

— Как твоё имя, хранитель теней? — спросил Гротон.

Александр открыл рот, чтобы назвать своё настоящее имя, — и не смог. Другое слово, чужое и одновременно уже его собственное, само сорвалось с губ:

— Нэирс.

— Нэирс, — повторил Флерн, будто пробуя имя на вкус. — Что ж. Теперь всем нам пора в путь.

— Пора, пора вернуть на землю солнечный луч, — отозвалась Элия.

— Каждый из нас хранит свою книгу, — произнёс Кайр, хранитель Книги Воздуха, до этого молчавший. — Она рассказывает о том, что происходит в мире. И у каждой из наших книг есть своя сфера — своя часть человеческой жизни, своя вера.

— Если тебе будет тяжело, — сказала Орин, — позови нас. Мы придём. Мы почувствуем твоё кольцо.

— И знай, — добавила Элия, — истории в твоей книге — не выдумка. Тысячи жизней, тысячи смертей — вот что хранит Книга Теней. Некоторые из них ты прочтёшь и поймёшь себя лучше, чем понимал прежде. Так было со всеми, кто носил это кольцо до тебя.

— Земля ещё дышит, — произнёс Гротон.

— Реки ещё текут, благословлённые водой, — сказала Орин.

— Там, где пройдена тьма, — начал Шароу.

— …засияет свет, — закончила за него Элия.

— И горькими слезами будет одет этот мир, — тихо произнёс Нэирс — впервые от своего нового имени, впервые ощущая, как оно ложится на язык, чужое и уже почти родное.

— Где смеются ветра над собой, — сказал Кайр.

— Там вновь возрождается огонь, — закончил Флерн.

— Прощай, Нэирс, — сказал Гротон. — Хранитель теней.

— Прощай, — отозвалась Элия.

— Прощай, — отозвалась Орин, и слеза скатилась по её лицу — не от горя за Нэирса, а от памяти об Эрнхо, который был ей дорог. В этой слезе Орин и растворилась без следа.

Элия вспыхнула ярким светом и исчезла. Флерн растаял в пламени, поглотившем самого себя. Гротон осел в землю, будто её частью и был всегда. Шароу растворился во тьме без единого звука. Кайр развеялся ветром, не оставив по себе даже эха. Один за другим духи покидали это пространство, каждый — в свой мир, а Нэирс остался один — в пустоте, которая отныне была его домом, с книгой в руках и кольцом на пальце, определяющим всю его дальнейшую — вернее, посмертную — судьбу.

Он стоял долго — по человеческим меркам, наверное, целый час, хотя здесь, в пустоте между мирами, час ничем не отличался от мгновения. Впервые с момента своей смерти он остался наедине с самим собой, и впервые же он позволил себе задуматься не о том, что с ним случилось, а о том, кем он теперь являлся.

«Я больше не Александр, — подумал он. — Хотя, наверное, отчасти всё ещё я. Что от меня осталось, если не считать памяти? Мать не узнает, куда я пропал. Она будет искать меня, будет плакать, будет обвинять себя за то, в чём не виновата. И я ничем не смогу ей помочь — разве что однажды принять её собственную смерть с той же осторожностью, с какой принимал бы её любой живой сын».

Эта мысль отозвалась в нём почти физической болью — не той тупой болью раны, а иной, куда более острой: болью осознания, что прежняя жизнь закончилась безвозвратно, и ничто уже не вернёт тех обыденных, ничем не примечательных дней с мастерской, с материнским ворчанием, с несмелыми взглядами в сторону девушки из соседнего двора.

Он раскрыл книгу.

Она открылась легко, будто ждала этого. Переплёт был тёплым — не как нагретая вещь, а как живое существо; страницы на ощупь оказались плотнее бумаги и мягче кожи. Записи шли без дат и без всякого порядка: чья-то жизнь занимала двадцать страниц, чья-то умещалась в три строки, и Нэирс не сразу понял, отчего так, — а поняв, содрогнулся. Длина записи не зависела ни от прожитых лет, ни от славы, ни от добрых дел. Она зависела только от того, сколько в этой жизни было боли.