Мясная Башня. Том 2

Глава 1. Гроздь

Наверх они выбрались через сорок часов после того, как вошли.

Про то, как прошли зал с коконами, Костя потом не рассказывал никому. Про это спрашивали дважды: сначала Хмара, потом Пим у ворот. Оба раза он ответил одинаково.

— Прошли по стене, — сказал он. — Слева, где коконов нет. Тягач был в дальнем конце.

Оба раза он не сказал, что Тягач был не в дальнем конце. Что он встал в двадцати шагах от них, поднял то, что у него было вместо головы, и посмотрел. И что они шли мимо него шесть минут, потому что бежать было нельзя, а он стоял, смотрел и не тронул.

Никто из отряда этого не понял.

Костя понял. Точнее, у него была догадка. От этой догадки ему хотелось выпить.

Колодец вывел их в ту же расщелину, из которой они спускались. Свет ударил сверху, обычный, зеленоватый от листвы, — и Дэн сел на камень и просто задрал голову.

— Небо, — сказал он.

— Не небо, — сказала Нора. — Потолок этажа.

— Мне все равно.

Лита вылезла последней, села рядом с Дэном и вытянула ногу.

Нога была плохая. Она хромала на нее с седьмого этажа, а за сутки в кармане натоптала так, что голень раздуло выше сапога.

— В лечебницу, — сказал Костя.

— У меня сто искр, — сказала Лита. — Я сама заплачу.

— Никто и не предлагал за тебя платить.

Она посмотрела на него снизу и вроде бы хотела что-то сказать. Не сказала.

Хмару они нашли там, где она всегда была: во дворе лечебницы, под навесом, с руками бурыми до локтей.

Она сначала посчитала их. Костя видел, как она это делает — глазами, быстро, привычно, как считают тех, кто вернулся.

— Четверо, — сказала она.

— Четверо.

— Уходило четверо. — Она вытерла руки о тряпку. — А привели пятую. Чужую.

— Она была с нами внизу.

— Она была с лысым, — сказала Хмара. — Я ее помню, она тут за зельями приходила три дня назад. С ней еще пятеро было.

— Их больше нет, — сказал Костя.

Хмара посмотрела на Литу.

Потом кивнула на топчан под навесом.

— Садись, — сказала она. — Сапог сама снимешь или помочь?

— Сама.

— Не сама, — сказала Хмара. — У тебя там уже не нога, а колода. Дэн, подойди, подержишь.

Волчицу Хмара увидела через минуту и застыла с тряпкой в руке.

Явира сидела у входа во двор, слева от Бьорна. Молчала. Она вообще всегда молчала. За сутки в кармане Костя привык, что она ходит рядом без звука, а вот люди в деревне к этому привыкать еще не начали.

— Это что, — сказала Хмара.

— Это моя, — сказал Бьорн.

— Она не тварь?

— Она призванная. Друидская.

Хмара подошла ближе, наклонилась и посмотрела ей в глаза — те самые, бледные, без зрачков.

Явира не отвела взгляда.

— У нее лапа порвана, — сказала Хмара.

— Порвана.

— В трех местах, и глубоко. — Она разогнулась. — Ты ее лечить будешь или пусть так?

Бьорн переступил с ноги на ногу.

— А это можно? — сказал он. — Она же не человек.

— Мне без разницы, кто она, если она подходит и садится, — сказала Хмара. — Плати за третью категорию и веди сюда.

Пока Хмара мазала лапу, Бьорн сидел на земле рядом. Он держался за собственную кисть и разжимал ее. Костя, стоявший в трех шагах, это заметил.

— Больно? — спросил он тихо.

— Мне не больно. Ей больно.

— Ты чувствуешь?

— Я с той минуты чувствую, как надел на нее ошейник, — сказал Бьорн. — В той дряни внизу оно как-то тонуло, там всем было плохо. А тут тихо. Сижу и чувствую ее лапу.

Он посмотрел на волчицу.

— Ошейник снимать нельзя, — сказал он. — С ошейником она в драке держится два часа вместо одного. Это половина боя.

— Сними на день. Она же сейчас не в драке.

— Не сниму. — Бьорн мотнул головой. — Ты не понял, как оно теперь считает. Пока она не полезла в бой, она вообще никуда не уходит, хоть год стой. Часы включаются с первого укуса. А сниму сегодня и забуду надеть завтра — будет у меня в драке час вместо двух. И вспомню я про это как раз тогда, когда она пропадет.

Он посмотрел на волчицу.

— Так что я потерплю, — сказал он.

Стрелы Нора пошла покупать сама и не взяла с собой никого.

Костя увязался все равно.

Лавка стояла у дома заданий. Лавочник был тот же — тот, что четырнадцать месяцев держал свиток, а потом отдал его Бьорну бесплатно. Он поднял голову и не удивился.

— Вернулись, — сказал он.

— Вернулись.

— Все?

— Мы все, — сказал Костя. — Другие нет.

Лавочник кивнул, будто и не ждал иного. Полез под прилавок.

Он выложил перед Норой четыре связки и отдельно, на тряпице, десяток штучных.

(Стрелы охотника, связка 10. Обычные. Цена: 4 искры.)

(Стрела граненая, связка 10. Обычная. Цена: 5 искр.)

(Стрелы граненые улучшенные, связка 10. Необычные. Острие в четыре грани, проходит шкуру и хитин там, где обычная вязнет. Цена: 6 искр.)

(Стрела с зубом. Необычная. Наконечник с обратным зубом, рвет при извлечении, идет сквозь хитин и легкую броню. Цена: 4 искры за одну.)

Охотничьи Нора отодвинула сразу, даже не подняв.

— Это на птицу, — сказала она.

— Это на все, у кого шкура тонкая.

— У меня внизу таких не было.

Простые граненые она подержала в руке и положила обратно. Взяла улучшенные, вытянула одну из связки, посмотрела на свет.

Острие было в четыре грани, короткое, злое. Она царапнула им по краю прилавка.

— На искру дороже связки, — сказала она.

— На искру.

— Ладно.

Потом она взяла с тряпицы одну зубчатую.

Наконечник был с задранной назад бородкой. Костя посмотрел и сразу представил, что будет, когда такое вытаскивают.

— А эта по четыре, — сказала Нора. — Одна. Не связка.

— Одна.

— За кусок железа с крючком.

— За кусок железа с крючком, который прошел бы хитин у той дряни на карнизе, — сказал лавочник. — Ты же с карниза пришла, у тебя вон вся куртка в том, что оттуда течет. Как оно там гранеными шло?

Нора не ответила.

Она стояла над прилавком и молчала долго. Костя понял: она сейчас считает не стрелы.

У нее было двести двадцать искр.

Костя знал это не с ее слов. Он сам считал за нее в полости, когда упала сотня с Держателя. Потом еще раз, когда ей выпало сто двадцать из сундука. Двести двадцать. А лук стоит двести шестьдесят. Силы у нее теперь хватает.

Сорок искр. Она была в сорока искрах от той вещи, которую высматривала третью неделю.

— Четыре связки улучшенных, — сказала Нора. — И восемь с зубом.

— Пятьдесят шесть искр.

— Я считаю быстрее тебя.

— Ты уверена? — сказал лавочник. — Ты на лук копишь. Я помню, ты у меня про него спрашивала.

— Уверена.

— Была бы в сорока искрах.

— Я знаю, в чем я была, — сказала Нора.

Она отсчитала.

(Приобретено: Стрелы граненые улучшенные, 40 шт. Стрела с зубом, 8 шт.) (Потрачено: 56 искр. Остаток личных: 164 искры.)

Они шли обратно. На середине улицы Нора сказала:

— Не смотри на меня так.

— Я никак не смотрю.

— Ты смотришь как человек, который сейчас предложит мне денег из общего.

— Я и хотел.

— Не надо, — сказала Нора. — Мы копим. У нас триста тридцать одна искра на четверых. На них надо будет наверх, а Пим за проход берет столько, что легче сдохнуть.

Она поправила колчан.

— И вот еще что, — сказала она. — У меня было четыре стрелы. Четыре. А у меня в сундуке эта дрянь, которая сажает мне Волю, если меньше пяти. Я всю дорогу от полости шла с трясущимися руками не потому, что устала.

Костя остановился.

— Ты не сказала.

— А что бы ты сделал? — Нора пошла дальше. — Нарисовал бы мне стрел?

Вечером они собрались у частокола, там, где стояли лавки под навесом. Хмара выпустила Литу к ним с забинтованной ногой и запретила ей неделю ходить дальше колодца.

Дэн принес котелок. Ели молча первые минуты — просто потому, что четыре дня до этого не ели толком.

Потом Бьорн вынул из мешка тубус.

Он поставил его на землю между всеми и постучал по нему пальцем.

— Вот, — сказал он.

— И что «вот»? — сказал Дэн.

— А то, что он целый.

(Свиток призыва: Огненный элементаль. Редкий. Одноразовый.)

— Я его четыре дня носил, — сказал Бьорн. — Я его в галерее хотел жечь, когда плевуны сидели на потолке. Я до него дотянулся, честно говорю. Рука была в мешке.

— И?

— И не стал. Потому что подумал: а если внизу будет хуже.

Он посмотрел на Костю.

— Внизу было хуже, — сказал он. — И я его опять не стал. И теперь думаю: дурак я или нет.

— Не дурак, — сказала Нора.

— Ты так считаешь потому, что он у нас остался.

— Я так считаю потому, что мы вышли без него, — сказала Нора. — Значит, он нам был не обязателен. Значит, теперь он не расходник, а деньги.

Лавочник, который сидел на своем чурбаке в трех шагах и, как всегда, все слышал, подал голос:

— Деньги, — сказал он.

Все обернулись.

— У меня он стоил сто двадцать, — сказал лавочник. — Я вам его отдал за так. Мне не жалко, я четырнадцать месяцев на него смотрел. Но если вы его понесете в шахты, вам за него дадут больше.

— Насколько больше? — сказал Бьорн.

— Вдвое, если не пожадничаете.

— За что вдвое?

Лавочник поерзал.

— В шахтах жгут породу, — сказал он. — Там огонь нужен постоянно, а друидов там нет и заклинателей нет, там сидят землекопы и молотобойцы. Огненный свиток для них не свиток, а инструмент. Понесете — торгуйтесь и не соглашайтесь на первое.

— В шахтах, — сказал Костя. — Это где?

— Это выше. Через город, потом вниз по другой стороне. — Лавочник махнул рукой куда-то за частокол. — Твои двое, что ушли в город, они мимо шахт шли. Спросишь у них.

Про Хорна и Веху заговорили уже в темноте.

— Ушли на четвертый день, — сказал Пим.

Привратник подошел к их костру сам и сел, не спрашивая. Он всегда так делал. Костя за две недели привык к тому, что у него руки старика при лице сорокалетнего.

— Хорн уходил еще с зашитым боком, — сказал Пим. — Хмара его не пускала. Он сказал, что тут ему делать нечего, потому что тут он уже все попробовал.

Костя это помнил без напоминания.

Четыре месяца подготовки. Двенадцать бревен с распорами, вкопанных под углом на тропе. Крепь, которая взяла подушку в клещи и держала, — а он поднял ногу и пошел. Крепь осталась висеть на нем, как заноза в пятке. Шестеро полезли по ноге вверх, потому что нога была единственной дорогой к телу. Двое сорвались сразу. Хорн — с двадцати метров. Веха успела спрыгнуть.

Двое не сорвались. Они держались, когда нога уходила в зеленое. Хорн с остальными кричал три часа. Они не отвечали.

— Просили передать, если вы вернетесь, — сказал Пим. — Что нашли, у кого спросить.

— Про вросших?

— Так и сказали. Про вросших. — Пим потер ладони. — Только слушай, спаситель. Тот, у кого они спросили, из ордена. А орден вниз пускает только своих. Он с тобой говорить будет, только если ему что-то надо.

— Пусть говорит. Мне тоже надо.

— Я предупредил, — сказал Пим.

Он помолчал.

— А второй-то ваш где, — сказал он. — Тощий, языкастый. Который меня в первый день спросил, сколько я тут живу. Я сказал. А он посчитал вслух, во сколько мне обошелся каждый год.

Никто не ответил.

Пим посмотрел на них по очереди, потом на пустое место у костра, где никто не сидел.

— Понял, — сказал он. — Не буду.

— Он жив, — сказал Костя.

— Тогда почему у вас такие лица?

Костя не ответил.

Он сидел у костра с этим третий день и ни разу никому не сказал.

Не про Курта в стене — про это знали все четверо. И все четверо об этом молчали, каждый по своей причине. Он не сказал другого.

Того, что Курт видел его цифру. Что она у него шла дважды. Что первый раз она дошла до сотни и ее сняли, как снимают отработанную смену. И поставили заново с нуля.

Он поднял глаза в темный угол, где стояла строка.

(Готовность: 4%.)

Четыре процента. Столько, сколько назвал ему Курт из стены три дня назад. С тех пор цифра не двинулась ни разу. Костя все равно проверял ее каждое утро первым делом — как проверяют, не пошел ли шов.

Он смотрел на нее и думал про Тягача, который встал в двадцати шагах, посмотрел и не тронул.

— Костя, — сказала Нора.

— Что.

— Ты вторые сутки смотришь в пустое место справа от себя.

Он повернул голову.

Она сидела близко. Лицо у нее было внимательное, не любопытное. Разница между этими двумя вещами была в том, что от любопытства можно отшутиться.

— Курт тоже так делал, — сказала Нора. — В пади. За два дня до того, как его утащило.

— Нора.

— Я не спрашиваю, — сказала она. — Я говорю, что заметила. Захочешь — скажешь.

Она подтянула колчан к себе и легла на бок, лицом к костру.

— Только скажи до того, как станет поздно, — сказала она. — А не после.

Ночь была тихая до третьего часа.

А в третий час Явира встала.

Костя не спал. Он лежал, смотрел на угли и первым увидел, как она поднялась с земли, — без звука, разом, как поднимается механизм.

Она встала лицом к северной стене частокола и не пошевелилась больше.

— Бьорн, — сказал Костя.

Здоровяк открыл глаза сразу.

Он посмотрел на волчицу. Через секунду встал сам.

— Что она слышит? — сказал Костя.

— Не знаю. Но она так стояла в зале с коконами.

Костя поднялся, взял щит и пошел к северной стене.

На помосте у стены сидел деревенский, молодой, с самострелом на коленях. Клевал носом.

— Слушай, — сказал ему Костя. — Что там?

— Где?

— За стеной.

Парень поморгал, встал и высунулся между заостренных бревен.

— Ничего, — сказал он. — Тихо.

И вот тут Костя понял, что именно неправильно.

Тихо и было неправильно.

Две недели в этой деревне, каждую ночь, снаружи стоял звон. Джунгли за частоколом никогда не молчали: там пело, скрипело, щелкало, кто-то бегал по листьям. Костя привык засыпать под это, как привыкают засыпать под шум трассы.

Сейчас за стеной не было ни одного звука.

— Буди старшего, — сказал он.

Первое пришло через десять минут. Это была не тварь.

Это были обезьяны.

Они шли по земле, а не по деревьям, шли плотной массой, сотни. Они не нападали. Они бежали. Прошли под самым частоколом, обтекли его с двух сторон, ушли на юг. От их топота гудел настил под ногами.

За ними — стадо тех безглазых свиней, которых Нора называла жирными. За свиньями — птицы, низко, над самой землей, тоже на юг.

Деревня к этому времени встала вся. Люди высыпали на улицу полуодетые и смотрели, как мимо их частокола на юг уходит весь этаж.

— Они не от нас бегут, — сказала Нора. Она стояла рядом с луком, держала на тетиве зубчатую. — Костя, они не от нас. Они через нас бегут. Мы им не интересны.

— Значит, сзади интереснее.

Пим протолкался к ним. Он был без рубахи. Костя первый раз увидел, какое у него тело — старое, как руки, и это не сходилось с лицом так сильно, что смотреть было тяжело.

— Двадцать два года, — сказал Пим.

— Что?

— Я тут двадцать два года, спаситель. — Он схватился за бревно и подтянулся, чтобы видеть поверх. — Я тут привратник, я тут все знаю. Такого не было.

— Звери уходят.

— Звери и раньше уходили, — сказал Пим. — Когда он шел, они уходили.

— Кто?

Пим не ответил.

Он смотрел за частокол, на север.

И тогда Костя услышал.

Тум.

Один звук, глухой и низкий, откуда-то из-за полога, далеко. От него в бочке с водой у стены качнулась поверхность и пошла кругами.

Костя стоял и не дышал.

Тум.

Он это слышал один раз в жизни, месяц назад, в затопленном лесу, лежа лицом в теплой воде. Он тогда не дышал так же.

— Пим, — сказал он. — Скажи, что это не он.

Привратник вцепился в бревно обеими руками.

— Пастух ходит по северной половине, — сказал он. — Двадцать два года, всегда по одному кругу, я по нему время считал. Он к жилью не подходит, спаситель. Никогда. Ни к нам, ни к тем, что за рекой стояли.

Тум.

Круги в бочке пошли чаще.

— Он идет сюда, — сказал Пим. — И я не знаю почему.

Костя не стал ждать, пока увидит. Он поднял руку и посмотрел строку.

(Пастух. Уровень 18.) (Хозяин уровня.)

Первую цифру он знал. Он прочел ее месяц назад, лежа в воде, за три сотни шагов от того, как чужая подушка встала на обритого.

А второй строки тогда не было.

Он прочел ее и почувствовал, как холодеет в животе.

Это же слово стояло над Пастырем.

Хозяин уровня. Тот, у которого в мясе шесть или семь человек с закрытыми глазами.

— Восемнадцатый, — сказал он вслух.

— Тот же, — сказала Нора. Она не спрашивала.

— Тот же.

Она молчала пять секунд.

— Мы тогда легли в воду и пролежали, — сказала она. — А тут частокол и полторы сотни человек, которым ложиться некуда.

Дальше пошло быстро.

Из джунглей на деревню вышли твари. Вышли неправильно.

Костя видел за две недели каждую из них по отдельности. Ползуны жили в сырых низинах у реки. Костогрызы держались падали и никогда не подходили к огню. Плети сидели на деревьях и брали одиночек. Эти три вида не пересекались между собой, не охотились вместе и, если сталкивались, дрались друг с другом.

Сейчас они шли одной волной. Ползуны низом, костогрызы за ними, плети сверху по деревьям.

Они шли к частоколу, не глядя друг на друга.

— Это невозможно, — сказал Дэн. Он стоял рядом с Клыком ловчего в правой руке, и голос у него сел. — Костя, это невозможно, они друг друга жрут.

— Уже нет.

(Внимание. Вы находитесь в зоне активной перестройки биома.) (Уровень будет приведен в соответствие с новой потребностью.)

Строка встала посередине зрения, как встала тогда в полости. Стояла долго.

Костя прочел ее трижды.

— Что там? — сказала Нора. — Костя, у тебя лицо. Что оно тебе пишет?

— «Перестройка биома», — сказал Костя. — И еще что этаж приведут в соответствие с новой потребностью.

— С какой потребностью?

— Оно не сказало.

Первые ползуны дошли до частокола. Деревня заорала.

Пим спрыгнул с помоста и побежал вдоль улицы. Костя услышал, как он кричит, чтобы всех уводили к колодцу и в лечебницу, за камень. Хмара уже стояла в дверях своего двора и заворачивала внутрь женщин с детьми, которых в этой деревне, по словам Норы, вообще не было — а они были. Их выводили сейчас из домов, десятка полтора. Костя понял: их просто не показывали чужим.

Бьорн воткнул знамя в землю посреди улицы.

(Отрядное знамя развернуто. Воля всех в отряде +3, прочие +2.)

— Костя! — заорал он. — Куда встаем?!

Костя обернулся на север.

Тум.

Звук пришел уже не из-за полога. Он пришел из-за поля, шагов с трехсот, и от него у Кости под сапогами дрогнула земля.

А потом над северной кромкой леса разошлась листва.

Оттуда вышла нога.

Серый суставчатый столб толщиной со ствол пробил полог, пошел вниз сегментами, изогнулся коленом назад, встал в поле за частоколом. Подушка на конце была плоская, гладкая, размером с телегу.

Тум.

Земля поднялась. Бочка у стены опрокинулась.

Самого его не было видно и не могло быть. Он шел по верхам, над сорока метрами кроны, и в темноте над лесом угадывалась только тень, огромная, шевелящаяся, когда листва расходилась под следующей ногой.

Вторая нога встала левее. Третья — за ней.

По серому, снизу до середины, шли круглые вздутия. Костя знал, что в них. Он видел одно вблизи месяц назад и потом жалел, что видел.

Он поднял руку, чтобы позвать своих.

И в углу зрения у него дернулась цифра.

(Готовность: 5%.)

Костя замер.

(Готовность: 6%.)

Он стоял посреди улицы деревни, куда за двадцать два года не приходило то, что сейчас переставляло ноги через ее поле. Слушал, как орут за частоколом. Смотрел, как его собственный счетчик идет вверх сам, без него, по проценту за несколько секунд.

(Готовность: 7%.)

— Костя! — крикнула Нора. — КОСТЯ! Куда встаем?!

Он опустил руку.

— К воротам, — сказал он.

Мое новое произведение. Попаданец в 18 векhttps://author.today/work/653506

Глава 2. Сбор

Частокол держался семь минут.

Костя потом вспоминал именно эту цифру, потому что Пим ее выкрикнул: «семь минут, семь минут, шевелитесь!» — он думал, что стена простоит хотя бы семь, и он угадал.

Ползуны не полезли через бревна. Они полезли под них.

Костя почувствовал это раньше, чем увидел. У него зачесалось под лопаткой — то самое, тупое, что он за две недели научился не обсуждать, а слушать.

(«Чувство беды»: опасность ниже уровня земли.)

— Под стену! — заорал он. — Они идут под стену, отойти от бревен!

Двое послушались. Третий не успел.

Земля у частокола вспучилась пузырем и лопнула. Оттуда вышла плоская голова с двумя рядами загнутых назад зубов. Она вышла между сапог того, кто не отошел, и взяла его сразу за оба.

(Ползун. Уровень 8.)

Костя дошел в два шага и опустил щит краем, всем весом, в стык между панцирем и головой.

Хрустнуло.

Тварь дернулась, разжала челюсть. Он вбил меч сверху вниз, под основание черепа, туда, где панцирь кончался мягким.

(Меч поручителя: цель нанесла урон вашему отряду. Удар наносит вдвое.)

Костя выдернул клинок и на секунду встал.

Строка была неправильная.

Он таскал этот меч с восьмого этажа и знал его условие наизусть: вдвое бьет только по тому, кто уже пустил кровь его отряду. На карнизе в кармане он четыре раза получал отдачу в плечо и четыре раза читал «особое свойство не применено», пока кормилец не достал Бьорна.

А тут в отряде было четыре человека, и ни одного из них эта тварь не касалась.

Она взяла деревенского мужика за сапоги. Человека, которого Костя не знал по имени и увидел впервые вчера.

(Убит: Ползун, ур. 8. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +2%.)

Два процента.

Он посмотрел на строку с процентами, потом выше, на ту, которая про меч, и понял, что это будет очень длинная ночь.

Земля вспучилась в шести местах разом.

Нора работала сверху, с помоста. Костя услышал ее раньше, чем увидел, что она делает.

— Этот! — крикнула она. — Костя, этот твой, я пометила!

Он поднял голову.

Над одним из ползунов — тем, что уже прошел под бревнами наполовину и был крупнее прочих, — висела короткая зарубка. Она не светилась и не мигала. Она просто была там, как царапина на стекле, и от нее у Кости в руках сразу стало легче.