Не обманывай себя. Ты не принадлежишь к тому сорту людей, кому суждено стать великими и остаться в истории благодаря своим идеям и целям. Твоя идея – обесценивание любых целей, а твоя цель – выдать банальность за идею.
Диалог с самим собой
– “И комнату заполняет каркающий хохот”. Вы что, серьезно?
Под скептическим взглядом издателя я чувствую себя неуютно, но все же отвечаю.
– Это аллюзия на “Ворона” Эдгара По…
– Я знаю, на что это аллюзия, молодой человек. Скажите, неужели она вам тут необходима? И почему она выглядит так топорно, выспренно, эклектично с этими “заметками” и “телефонами”?
– Дело именно в топорности. Понимаете, я как бы оставляю фон фоном, пытаюсь обозначить стилистику и атмосферу, не вдаваясь в многостраничные описания, сосредотачиваюсь на самом действии. Кстати, там есть очень важный момент, до которого вы не дочитали: карканье ворона прерывает выстрел…
– Послушайте, чтобы отходить от избыточности текста и многостраничных описаний, следует сперва научиться создавать эти самые описания. В вашем романе я не нашел ни одной сцены продолжительностью более двух-трех страниц. И это при том, что сам роман растянулся на две с половиной тысячи страниц! В итоге создается ощущение, что ты прочел сборник сценариев для скетчей, уж извините меня за подобные сравнения.
– Что поделать, в каких реалиях я сформировался, в тех реалиях и написал книгу. От этого нельзя уйти, не будучи гением, но я ведь не претендую на такое звание.
– Ну хорошо, опустим краткость формы. Но что с содержанием? Все то чересчур образно, абстрактно и эмоционально, то слишком сжато и сухо. В итоге две трети рукописи напоминают выдержки из дневника девочки-подростка, а еще треть – конспект лекций по какой-то псевдонаучной эзотерике. Это вы тоже так и задумывали?
– В какой-то степени да. Я, конечно, не могу оценить, насколько сильно в крайности я ударился, но такие эмфатические качели должны были создавать контраст, на фоне которого выгодно сыграла бы большая часть сюжетных линий.
– Охотно вам верю, но ничего не могу поделать со своим вкусом – он наотрез отказывается принимать подобные эксперименты, ко всему прочему щедро сдобренные эпизодической хромотой стиля, резким смешиванием форматов, максимализмом и пафосом, сочащимися из доброй половины высказываний персонажей. А эта слоистость повествования… Разве вы не видите, что это дешево, дешево и избито? Перепрыгивание с одного потайного дна на другое быстро приедается, а став самоцелью романа, решительно перестает впечатлять, вызывая лишь отторжение.
– Я вас услышал. Можете ли вы что-нибудь посоветовать? В каком направлении мне стоит смотреть при переработке текста?
– Я не хочу сказать, что у вас нет таланта. Вы далеко не посредственность, но… Возможно, вам было бы полезно одно из двух: или поубавить амбиции и написать что-нибудь несколько более скромное, без замашки на грандиозность и славу Гомера с Джойсом, или просто повзрослеть. Поверьте, двадцать лет – слишком рано для того, чтобы браться за, с вашего позволения, magnum opus. Работа всей жизни может быть написана лишь по прошествии большей части этой самой жизни. Впрочем, сцена с издателем меня весьма позабавила. Будь на моем месте кто-нибудь более самодовольный, он бы из кожи вон лез, чтобы найти какие-нибудь аргументы для отказа, отличные от приведенных вами в самой сцене. Тем не менее, ваша осведомленность о недостатках рукописи не делает ее объективно лучше, лишь заставляет задуматься, зачем вы изначально пришли сюда.
– Разве это не очевидно? Потому что это есть в книге. Как еще придать чему-то выдуманному значение, если не повторив его в реальности первого порядка? Теперь, когда сцена в редакции крупного издательства подошла к концу, наступило время для миниатюры с монстрами в темноте. Всего доброго!
Ночь. To have and to hold
Даруй свет, и тьма исчезнет сама собой.
Эразм Роттердамский
Что случилось?
Где я?
И где я только что был до этого?
И что это вообще было?
Твою мать.
Вокруг одна сплошная темнота.
К такой темноте глаза никогда не привыкнут.
Я, разумеется, ни черта не вижу.
Только слышу слабый запах ночного воздуха в дуновениях ветра.
Завтра мне на работу.
Вчера я вроде бы умер.
Из этой темноты можно делать сердца для демонов.
Мой мозг будто разделился на три части.
От главной как бы шли ниточки к двум другим.
Словно у моего мозга появились очень далекие районы.
Ставшие полуавтономными.
Одна часть еще помнила, что секунду назад была удивлена.
Скорее даже в шоке.
Словно у нее что-то только что пошло не по плану.
Еще была горечь – горечь поражения.
Другая часть хотела вернуться куда-то.
И чего-то ждала.
Нужно было кому-то помочь.
Еще был ужас – ужас понимания.
Существует ли мое тело?
Я ощущаю конечности, пытаюсь шевелить ими.
Они перемещаются в пространстве, но не могут найти друг друга.
И остальное тело найти тоже не могут.
Забавное ощущение.
Голова как будто… Пуста, что ли.
Как будто черепушку кто-то вскрыл и оставил мозг без защиты.
Я уже настолько привык не видеть, что не чувствую, когда веки закрыты.