Иное измерение

ВЛИЯНИЕ МЕДВЕДЯ первая часть книги Иное Измерение

Глава первая.

Солдата звали Рябов, и он был рядовым второго года службы, то есть достиг той стадии армейской эволюции, когда форма сидит на человеке как вторая шкура, а уставные выражения мешаются с матерными в пропорции, близкой к золотому сечению.

Застава, на которую его определили, носила номер, ничего не говоривший даже штабным картографам, и состояла из трёх строений: казармы, склада и вышки, господствовавшей над морем тайги, как мачта утонувшего корабля.

Провизию сюда действительно не привозили. Не потому, что забыли — хотя и это случалось, — а потому, что последние сорок километров просеки заросли молодым ельником быстрее, чем старшина успевал составить заявку на горючее для бензопилы.

Иногда на вертолёте закидывали топливо и одежду.

Начальник заставы, капитан по фамилии Шмелёв, носившей явный оттенок издёвки над его комплекцией, решил проблему со свойственной армии простотой: подчинённый ему личный состав кормил себя сам.

Так Рябов стал не просто пограничником, а своего рода промысловиком казённого образца.

Каждое утро, вдохнув воздух, пахнувший хвоей и той особенной сыростью, какая бывает только в местах, где цивилизация отступила, оставив после себя ржавые консервные банки, Рябов уходил в лес проверять силки. Автомат за спиной болтался привычной тяжестью скорее, как инструмент, чем как оружие.

Медведей он не боялся. Точнее, боялся, но тем особым, уважительным страхом, который не парализует, а обостряет чувства. Тайга не прощает только двух вещей: паники и неуважения. Хотя и медведи обходили заставу и ее окрестности стороной своими тропами. Пограничники не ходили на тропы медведей, медведи не ходили на тропы пограничников всё честно.

Мать ждала его в городе N, до которого было двое суток поездом от ближайшей станции, а до той станции — ещё шесть часов тряски на попутном вездеходе, если таковой случался. Собака была здесь, при части, беспородная сука по кличке Туча, получившая её за способность в нужный момент омрачить любой оптимизм старшины.

Она ходила за Рябовым молчаливой тенью, и в её жёлтых глазах отражалось понимание, совершенно излишнее для животного.

В тот весенний день он шёл проверить капканы у Лысого распадка. Капканы стояли на зайца, но иногда в них попадалась куница, чей мех шёл на воротники офицерским жёнам — сложная система натурального обмена, делавшая заставу почти автономной экономической единицей.

Следы он заметил не сразу. Они были нечёткими, словно зверь приволакивал лапу. Кровь на снегу — тёмные, почти чёрные капли — указывала, что дело серьёзное.

«Медведь. Ранен. Шатун или просто неудачник», — подумал Рябов с той долей сочувствия, какую солдат может позволить себе в отношении зверя, ещё не зная, станет ли тот добычей или угрозой.

Армейская логика подсказывала: доложить. Логика тайги — проследить. Добить подранка — почти милосердие. Кроме того, медвежатина, грамотно засоленная, решала вопрос с мясом на месяц вперёд. Капитан Шмелёв оценит, если, конечно, не узнает, что Рябов ушёл на восемь километров дальше разрешённого маршрута.

Но Шмелёв сидел в канцелярии и переписывал ведомости боепитания под реальное наличие, то есть занимался делом, требовавшим полного уединения и забвения уставных норм.

Рябов пошёл по следу. Туча, взвизгнув, побежала вперёд, но почти сразу вернулась и прижалась к ноге — дурной знак, на который следовало бы обратить внимание. Но солдат, как всякий молодой человек в двадцать лет, полагал, что автомат Калашникова с полным рожком — это достаточное основание для бесстрашия.

След петлял, уходя в бурелом. Здесь деревья лежали друг на друге, словно трупы на поле боя, это был результат давнего урагана.

Рябов перелезал через замшелые стволы, цепляясь ремнём автомата за сучья, и тихо матерился. Медведь, видимо, продирался здесь же: на коре остались следы когтей и бурые мазки.

Провалился он внезапно и до обидного глупо. Просто шагнул на ровное место, и земля ушла из-под ног.

Падение было недолгим, но впечатляющим. Он прокатился по склону из осыпавшейся гальки и глины, больно ударился плечом о камень и замер в полной темноте, слушая, как сверху, с того света, доносится истерический лай Тучи. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — слабым, почти выветрившимся запахом химии.

Когда глаза привыкли, он понял, что находится не в естественной пещере. Слишком ровными были стены, слишком правильным — свод. Бетон? В тайге, в тридцати километрах от заставы, под землёй — бетонный каземат.

Рябов поднялся, ощупал автомат (цел, предохранитель сбит, патрон в патронник не загнан нормально) и зажёг спичку. Слабый огонёк выхватил из мрака помещение, походившее одновременно на бомбоубежище и на операционную. Вдоль стены — металлические шкафы с облупившейся краской. Посередине — кресло. Не простое, а со следами креплений, подголовниками, подлокотниками, к которым тянулись провода. Над креслом на шарнирном кронштейне висел шлем — конструкция из металла и пластика, утыканная разъёмами, как ёж иголками.

Стол. На столе — книга. Не рукописный журнал, не вахтенный учёт, а настоящая книга в добротном переплёте, с тиснением, почти не тронутым плесенью. Рябов поднёс вторую спичку. «О том, как узреть Бога. Практическое руководство к эксплуатации модели „Альфа-4“». Ниже — гриф, от которого у любого, кто служил в армии больше года, сводило скулы: «Для служебного пользования. Экз. № 3».

Рябов сунул книгу за пазуху. Не потому, что поверил в Бога, а потому, что любой документ с грифом есть ценность. За него можно получить выговор, но можно и кое-что другое — зависит от того, кому и как предъявить.

Осмотр занял около часа. Спички кончились, но он нашёл огарок свечи в жестяной банке.

Лаборатория (теперь он не сомневался, что это лаборатория) была небольшой: три помещения, соединённых коридором. Жилой отсек с койками на шесть человек. Склад приборов, большинство из которых он не мог идентифицировать. И главный зал с креслом, шлемом и пультом, напоминавшим внутренности старой ЭВМ.

Ни тел, ни следов борьбы. Люди просто ушли. Или исчезли. Остались инструменты, бумаги, банки с химикатами, плотно закупоренные и подписанные убористым почерком. И книга.

Рябов выбрался наружу уже в сумерках. Туча, охрипшая от лая, кинулась к нему с тем исступлённым восторгом, какой у собак означает крайнюю степень беспокойства. Он потрепал её по холке и задумался.

Докладывать капитану? Смысл? Застава получит приказ оцепить район, приедут люди из ведомства, которое не имеет названия, а имеет только почтовый ящик, и всё, что нашёл Рябов, станет ещё одной папкой в архиве. А папки, как известно, не кормят и не греют.

Он посмотрел на книгу, которую вытащил из-за пазухи.

В свете догоравшего дня буквы на обложке казались выпуклыми, почти живыми. «Как узреть Бога». Хорошее название для того, кто сидит в тайге с автоматом и мечтает о чём-то большем, чем заячьи силки.

Рябов усмехнулся. Усмешка вышла кривой — сказывалось усталое одиночество и та особенная пустота в голове, какая возникает, когда привычный мир даёт трещину.

— Ну, Туча, — сказал он собаке, — кажется, у нас с тобой появилось хобби.

Собака вильнула хвостом, не понимая слов, но чуя перемену. Запах химии всё ещё держался на одежде солдата, и он был чуждым, тревожным, как обещание беды, которую пока не различить за деревьями.

Первое, что сделал Рябов, заложил пещеру брёвнами и поставил засечку на дереве, запомнил местность. В последствии он не побежал обратно к пещере.

Он был солдатом, а солдат, если он хоть сколько-нибудь смышлён, сначала обеспечивает тылы. Тылом в данном случае являлся капитан Шмелёв, чья подозрительность возрастала прямо пропорционально времени, которое подчинённый проводил вне зоны прямой видимости.

Поэтому следующие три дня Рябов вёл себя образцово. Силки — проверены. Капканы — перезаряжены. Мясо — засолено. Отчёт по расходу боеприпасов — сдан с теми мелкими неточностями, которые не вызывают вопросов, потому что полное совпадение цифр в армии как раз и означает липу.

Шмелёв хмыкнул, подписал и убыл в ежеквартальный запой, который маскировал под «профилактику ревматизма настойкой календулы». Настойка пахла спиртом и стояла в сейфе.

Рябов получил свободу манёвра.

Книгу он читал по ночам, при свете самодельного жирника, пока остальные бойцы видели десятый сон. Туча лежала у ног и временами подвывала во сне, гоняя воображаемых белок. Чтение двигалось медленно — не потому, что Рябов был глуп, а потому, что текст был написан людьми, которые, видимо, получали удовольствие, нагромождая термины один на другой, как кирпичи в кладке.

«Воздействие на теменную долю коры головного мозга модулированным электромагнитным полем частотой от 4 до 8 герц вызывает у испытуемого устойчивое ощущение присутствия Другого. Испытуемые описывают эффект как контакт с высшим разумом, божеством, космическим сознанием. В 87% случаев наблюдается частичная или полная утрата критического мышления в отношении получаемой информации. Данный эффект может быть использован для...»

Здесь шёл длинный перечень того, для чего эффект может быть использован, и от этого перечня у Рябова, ещё сохранявшего остатки гражданской морали, слегка заледенели пальцы.

Создатели лаборатории, судя по стилю изложения, были не просто исследователями. Это были практики. Люди, которые уже знали, зачем, и теперь выясняли как.

«Прототип дистанционного воздействия (шифр "Луч-М") находится в стадии сборки. Принцип действия: направленный пучок электромагнитных волн той же частоты, но усиленный резонатором З-14, позволяет индуцировать состояние религиозного экстаза у объекта, находящегося на расстоянии до 500 метров. Практическое применение в оперативной работе очевидно...»

Дата на последней записи — 23 сентября 1986 года. Почерк обрывался на полуслове. Кто-то писал о результатах последнего опыта и вдруг остановился. Дальше — пустые страницы, чуть тронутые плесенью.

Рябов закрыл книгу и долго смотрел на огонёк жирника. Мысль, которая пришла к нему, была проста и оттого особенно опасна. Лаборатория заброшена. Аппаратура на месте. Книга — вот она. Библиотека с технической документацией — там же, в пещере. Не хватает только электричества. Аккумуляторов и освещения.

На складе заставы, в дальнем углу, за ящиками с противогазами, чей срок годности истёк ещё при предыдущем генсеке, стояли списанные, но вполне рабочие аккумуляторы. Списанные — значит, не существующие. Не существующие — значит, их отсутствия никто не заметит. Армейская бухгалтерия есть высшая форма алхибрии: она умеет превращать наличие в отсутствие и обратно, если знать нужные слова.

Рябов знал. Он полгода помогал старшине с учётом.

Перенос имущества занял неделю. Он таскал аккумуляторы ночами, по одному, через бурелом, поминутно замирая и слушая тайгу. Тайга молчала — или делала вид, что молчит, — но в этом молчании чудилось ожидание. Туча больше не ходила с ним к пещере. Она останавливалась у границы провала, ложилась на брюхо и тихо, утробно рычала.

— Глупая ты, — говорил ей Рябов, но в голосе его не было уверенности.

Лаборатория оживала постепенно. Сначала зажёгся свет — тусклый, жёлтый, но достаточный, чтобы видеть. Потом загудел вентилятор в системе охлаждения. Потом ожил пульт, подмигивая десятками индикаторов, и Рябов впервые почувствовал себя не взломщиком, а наследником. Чувство было пьянящим и неправильным, как глоток спирта натощак.

Шлем он испытал на себе в ночь с пятницы на субботу. Выбрал время, когда заступал в караул, но на вышку не пошёл, а, нарушив всё, что можно нарушить, спустился в пещеру. Сел в кресло. Опустил шлем на голову. Контакты холодили кожу. Тумблеры поддавались туго, с приятным механическим щелчком — немецкая работа или отечественная, но сделанная по немецким лекалам.

Сначала — ничего. Только гул в ушах и лёгкое покалывание в затылке. Рябов уже хотел выругаться и снять шлем, когда мир исчез.

Не погас — именно исчез. Вместо бетонных стен — чернота, полная звёзд. Вместо запаха плесени — вакуум, который, впрочем, вовсе не душил. Вместо собственного тела — точка сознания, висящая в бесконечности.

И Голос.

Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Он не был мужским или женским. Он просто был — как факт, как закон природы, как гравитация.

— Ты пришёл.

Рябов попытался перекреститься, но не обнаружил рук. Попытался произнести уставное «рядовой Рябов по вашему приказанию», но не обнаружил рта.

— Не нужно слов. Здесь говорят иначе.

«Кто ты?» — подумал Рябов, и мысль его прозвучала отчётливо, как выстрел в тишине.

— Я тот, кого ты ищешь. Или тот, кого ты создал. Между этими утверждениями нет разницы. Разве ты не читал руководство?

Рябов читал. Он понимал, что говорит с самим собой, — активированная теменная доля шлёт сигналы в кору, мозг интерпретирует их как внешний голос, классический аудиторный феномен, описанный в седьмой главе. Но понимать умом и чувствовать — разные вещи. А чувствовал он благоговение. Чистое, детское, лишённое всякого скепсиса благоговение, какое бывает только в храме или перед лицом настоящей, невыдуманной опасности.

— Ты хочешь знать, зачем всё это, — продолжал Голос. — Хочешь знать, почему они ушли и почему ты остался. Хочешь знать, что будет дальше.

«Да», — признал Рябов.

— Тогда слушай.

И тьма наполнилась образами. Не словами — картинами, которые впечатывались в память, минуя стадию осмысления. Люди в белых халатах, спокойные, деловитые. Прибор «Луч-М», ещё не законченный, но уже работающий.

Испытуемый — человек в штатском, кажется, заключённый или доброволец, — на лице которого расцветает выражение неземного восторга. И голос одного из экспериментаторов: «Порог подчинения пройден. Можно внушать что угодно. Абсолютное оружие. Дешевле ядерного, эффективнее пропаганды. Представьте — вы включаете луч, и противник складывает оружие не потому, что побеждён, а потому, что увидел Бога, и Бог велел ему сдаться».

Потом — тревога. Чей-то крик: «Утечка! Защита не держит!» И тишина. Шесть человек в белых халатах, застывших кто где был — за пультом, у кресла, у двери. Глаза открыты, но сознания внутри нет. Оболочки. Овощи, как говорят в госпиталях.

Рябов сорвал шлем.

Он сидел в кресле, тяжело дыша и ощущая, как по вискам стекает холодный пот. Сердце колотилось где-то у горла. Руки дрожали. Но где-то там, под страхом и шоком, уже прорастала мысль — спокойная, чужая, словно подброшенная.

«Они не предусмотрели защиту. Они спешили. А ты не будешь спешить. Ты достроишь "Луч". У тебя есть книга. У тебя есть библиотека. У тебя есть время — вся эта проклятая застава, вся тайга, всё одиночество мира — твоё время».

Это была не его мысль. Она пришла извне — или из той части его мозга, которую активировал шлем. Но Рябов принял её за свою.

Человек вообще охотно принимает за свои те мысли, которые льстят его самолюбию или обещают власть. А мысль о власти — самая лестная из всех.

Он вернулся в казарму под утро. Лёг на койку, не раздеваясь. Туча, вопреки обыкновению, не запрыгнула в ноги — осталась у двери, сверкая глазами из темноты.

Рябов смотрел в потолок и улыбался. В ушах всё ещё звучало: «Можно внушать что угодно». И первое, что он собирался внушить себе, — что всё идёт по плану.

Впрочем, второе «что угодно» было уже на подходе. Оно касалось капитана Шмелёва, старшины и всего того мира, который до сих пор имел наглость считать Рябова всего лишь рядовым срочной службы.

Тайга за окном молчала. Она знала, что внутри человека, лежащего на койке, поселилось нечто, чему ещё предстояло получить имя. И это имя вряд ли понравилось бы матери, ждущей сына в городе N.

Утро началось с происшествия, которое на заставе сочли бы заурядным, если бы не одно обстоятельство.

Старшина Ковригин, человек, чьё лицо напоминало мальчика, а характер — напильник с крупной насечкой, обнаружил пропажу.

Со склада исчезли два аккумулятора и катушка медного провода. Пропажа была невелика в масштабах армейского имущества, но Ковригин, как всякий старшина, страдал особой формой душевного недуга: он воспринимал вверенное ему хозяйство как часть собственного организма. Утрата аккумулятора была для него сродни ампутации пальца.

— Рябов! — гаркнул он, возникая на пороге казармы именно в тот момент, когда солдат пытался изобразить сон. — Ты по складам шастал. Сознавайся.

Рябов сел на койке. В голове ещё гудело после ночного сеанса, но мысли текли удивительно ясно, словно кто-то прочистил русло.

— Никак нет, товарищ старшина. Не шастал.

— А кто шастал? Мышь? Медведь?

— Не могу знать. Но могу помочь найти.

Ковригин прищурился. Помощь от рядового — вещь в армии редкая и оттого подозрительная. Но Рябов смотрел ясно и прямо, и в глазах его читалось то особое выражение искренней готовности, против которого бессилен любой старшина.

— Ладно, — буркнул Ковригин. — Вечером проведём ревизию. Готовь ведомости.

Вот тут и сработало то самое «второе что угодно», которое Рябов сформулировал для себя под утро. Ему нужен был доступ на склад без свидетелей. Ему нужно было, чтобы старшина сам, добровольно, передал ему ключи. И кажется — кажется! — он знал, как это сделать.

Весь день Рябов провёл в пещере. Он читал. Не просто читал — впитывал, как сухая земля впитывает воду. Библиотека лаборатории была собрана людьми, которые знали толк в подборе литературы: технические описания перемежались философскими трактатами, а те — отчётами о допросах военнопленных, на которых испытывали ранние прототипы. Чтение было не из приятных, но Рябов заставлял себя. Он понимал теперь, что шлем — лишь ключ. Дверь — «Луч-М». А за дверью — власть, которой не даст ни один генерал.

К вечеру он знал достаточно. Но несмотря на это ему было мало.

Старшину он нашёл в каптёрке. Ковригин сидел над ведомостями, шевеля губами и мучительно соображая, куда вписать недостачу так, чтобы она растворилась в цифрах, как соль в кипятке.

— Разрешите обратиться, товарищ старшина?

— Валяй.

Рябов сел напротив. На столе горела лампа под жестяным абажуром, и свет её падал так, что половина лица Ковригина тонула в тени. Хорошо. Тень облегчает контакт.

— Вы устали, — сказал Рябов. Голос его звучал ровно, может быть, чуть ниже обычного. — Шесть лет на заставе. Семья далеко. Повышения не светит. Только склад, ведомости, вечная нехватка всего. А ведь вы способны на большее. Вы это знаете. Просто не встретили человека, который бы понял.

Ковригин моргнул. Обычно он реагировал на подобные речи матом и угрозой наряда вне очереди. Но сейчас — промолчал. Вслушивался.

— Я могу помочь, — продолжал Рябов, и пальцы его под столом совершали пассы, описанные в книге как «невербальная индукция тета-ритма». — Только дайте ключи. Я перепишу ведомости. Вы отдохнёте.

Это была авантюра. Никакого дистанционного воздействия он пока не создал. Но эффект личного присутствия, эффект голоса, эффект полузнакомых жестов, подсмотренных в руководстве, — всё это сработало. Ковригин, чья воля была ослаблена усталостью, спиртом и тайным, никогда не высказываемым отчаянием, вдруг увидел в Рябове не солдата, а товарища. Едва ли не спасителя.

— Ключи, — сказал он медленно, — в сейфе. Возьми. Только... ты это... ведомости верни до утра.

— Будет сделано.

Рябов вышел из каптёрки с ключами в кулаке. Сердце колотилось, но на губах играла улыбка. Он сделал это. Без прибора, без луча — одним только знанием. Что же будет, когда «Луч-М» заработает?

В пещере его ждала работа. Схема прибора была проста в теории и дьявольски сложна в исполнении. Требовался резонатор — его остов уже стоял в углу главного зала, накрытый брезентом. Требовался генератор частот — его платы были разбросаны по столу, как внутренности вскрытого зверя. Требовался излучатель — параболическая антенна размером с хорошее блюдо, которую Рябов, обмирая от страха, вынес со склада РЭБ ещё в первую неделю. И требовались мозги. Его собственные мозги, которые теперь работали иначе, чем прежде.

Он не замечал времени. Часы в лаборатории встали много лет назад, а наручные он забыл завести. Спал урывками, тут же, в жилом отсеке, на койке, с которой предварительно снял чьи-то истлевшие вещи. Ел что придётся. Туча, которая всё-таки спустилась в пещеру на четвёртый день, лежала у порога и смотрела на хозяина с тем выражением, какое у собак означает крайнюю степень недоумения.

Через две недели прибор был почти готов.

Он стоял на столе — неуклюжий, собранный из разнородных деталей, опутанный проводами, как пациент в реанимации. Но в нём уже чувствовалась сила. Та особая, невидимая сила, которую Рябов ощущал теперь почти физически — как тепло от печки или холод от открытой двери.

Оставалось только испытать.

Испытать не на себе — с него хватило шлема. Испытать на ком-то, чей разум был достаточно крепок, чтобы результат был показательным, и достаточно незначителен в масштабах заставы, чтобы его временное помешательство не вызвало тревоги.

Кандидат напрашивался сам собой. Старшина Ковригин.

Рябов посмотрел на своё отражение в тёмном экране осциллографа. Отражение смотрело в ответ — и в его глазах уже не было того простого деревенского парня, который полтора года назад принимал присягу. Теперь там сидел кто-то другой.

— Ничего, — сказал он отражению. — Для первого раза сойдёт и старшина.

Туча заскулила. Ей не нравился этот голос. Он был похож на голос хозяина, но принадлежал кому-то другому. Кому-то, кто больше не боялся медведей, тайги, начальства и, кажется, самого Бога — как бы иронично это ни звучало для человека, штудирующего книгу «Как узреть Бога».

Испытание он назначил на воскресенье. Воскресенье на заставе было днём особым: капитан Шмелёв уезжал в гарнизон — якобы на совещание, на деле же пополнять запасы календулы, — а личный состав предавался единственному доступному развлечению, а именно ничегонеделанию, регламентированному уставом как «время для культурно-массовой работы». Культурно-массовая работа состояла в том, что трое оставшихся бойцов резались в домино, а старшина Ковригин сидел в каптёрке и предавался мечтам о пенсии.

Рябов знал распорядок досконально. Знал также, что после обеда Ковригин выходит на крыльцо склада — покурить и посмотреть на тайгу тем особенным взглядом, каким человек смотрит на стену, зная, что за ней ничего нет, но надеясь на чудо. Это был идеальный момент. Расстояние от кромки леса до склада — четыреста метров. Дальность действия «Луча-М» — до пятисот. Всё сходилось, как патрон в патронник.

Прибор он тащил в вещмешке, бережно, как мину. Установил на пне за выворотнем, укрыл ветками, замаскировал антенну пучком прошлогодней травы. Со стороны — просто странный пенёк, мало ли их в тайге.

Подключил аккумуляторы, проверил контакты, сверился со схемой. Тумблер питания — в положение «включено». Генератор загудел едва слышно, как комар над ухом. Индикатор замигал зелёным.

В оптический прицел, снятый с карабина, он видел старшину отчётливо. Ковригин стоял на крыльце, щурясь от скудного осеннего солнца, и курил папиросу «Беломор». Лицо его выражало ту особую смесь скуки и смирения, какая бывает только у людей, чья жизнь прошла, а смысла в ней так и не обнаружилось.

Рябов навёл антенну. Руки не дрожали — странно, он ожидал волнения, но вместо него пришла холодная, почти хирургическая собранность. Пальцы легли на регулятор мощности.

«Начать с минимальной, — вспомнил он инструкцию. — Оценить реакцию. При отсутствии эффекта повышать на деление».

Щелчок. Луч пошёл.

Никакого видимого луча, разумеется, не было. Только лёгкое гудение прибора да показания амперметра, говорившие, что энергия расходуется. Рябов приник к оптике.

Первые секунды ничего не происходило. Ковригин затянулся, выпустил дым, почесал щёку. Потом — замер. Папироса выпала из пальцев и покатилась по доскам крыльца, оставляя искры. Лицо старшины изменилось. Не исказилось — именно изменилось, словно кто-то стёр с него привычное выражение усталой озабоченности и нарисовал новое: детское, светлое, почти сияющее.

— Господи... — прошептал Ковригин. Рябов не слышал — видел по губам. — Господи, это Ты?

Старшина, член партии с двадцатилетним стажем, атеист по должности и по убеждению, медленно опустился на колени. По щекам его текли слёзы. Он смотрел в небо — нет, сквозь небо, куда-то дальше, куда-то, куда смотрит человек, вдруг обнаруживший, что Вселенная не пуста.

— Я слышу, — сказал Ковригин уже громче. — Я слышу Тебя. Что Ты хочешь? Что мне делать?