Петр Андреевич Вяземский
Путешествие князя А. Д. Салтыкова по Персии и Индии

Путешествие князя А. Д. Салтыкова по Персии и Индии
Петр Андреевич Вяземский

«Нам сообщили отзыв одной из лучших Французских газет о сочинении князя А. Д. Салтыкова. Читателям Москвитянина и вообще каждому Русскому, без сомнения, любопытно и приятно будет прочесть этот отзыв о нашем соотечественнике и о путевых письмах его, изданных на Французском языке и частью уже известных у нас по вашим журналам. Здесь было бы неуместно упрекать путешественника в том, что он писал письма свои не на Русском языке. Князь Салтыков не имел никогда притязания на авторство. Письма его вылились из головы, впечатлений, пера его, как случилось…»

Петр Вяземский

Путешествие князя А. Д. Салтыкова по Персии и Индии

Нам сообщили отзыв одной из лучших Французских газет о сочинении князя А. Д. Салтыкова. Читателям Москвитянина и вообще каждому Русскому, без сомнения, любопытно и приятно будет прочесть этот отзыв о нашем соотечественнике и о путевых письмах его, изданных на Французском языке и частью уже известных у нас по вашим журналам. Здесь было бы неуместно упрекать путешественника в том, что он писал письма свои не на Русском языке. Князь Салтыков не имел никогда притязания на авторство. Письма его вылились из головы, впечатлений, пера его, как случилось. И в этом-то особенная прелесть их и главное достоинство. Письма эти все-таки наши, и мы можем радоваться ими за себя и за того, кто их писал. Это все-таки вклад в Русскую умственную сокровищницу. Русскими ли золотыми рублями, Французскими ли золотыми двадцати-франковыми внесен этот вклад: это дело постороннее. Все-таки даяние благо. И наша обязанность не придираться в щедрому вкладчику за отчеканение золота, которым он поделился с нами, а благодарить его за золото, которое он рассыпал пред нами. Но во всяком случае речь идет теперь не о том. Мы хотим поговорить о статье Французского критика.

Иноземная журналистика, а в особенности Французская, так вообще невежественна, нелепа и недоброжелательна, когда дело коснется до России, что исключения из общего правила достойны возбудить внимательность вашу. Благодаря Бога, мы можем не сердиться на вранье и клевету. На нашей стороне много в тому успокоительных и утешительных заключений. Но мы должны быть признательны за каждое сказанное о вас доброе и разумное слово. Посреди ложных, добровольных и невольных понятий, суждений, разглашаемых о нас иностранцами, писатель, который не увлекается толпою, не кричит заодно с другими, а имеет свое собственное мнение и осмеливается гласно обнаружить его, вопреки господствующим заблуждениям, есть явление редкое в наше время.

Из общей любви в литературе, в истине и ко всему человеческому, неблагодарно и несправедливо было-бы с нашей стороны не встретить такого писателя вежливым вниманием и сочувствием. Автор прилагаемой здесь статьи судит о книге князя Салтыкова не только как о замечательном литературном явлении, но преимущественно оценивает в ней частное выражение и значение настоящей и будущей России. Он признает в Русских начало духовной силы и духовной живучести, которые посреди Европейских колебаний, посреди тревожного состояния умов и вместе с тем болезненного утомления их, должны неминуемо служить нам опорою, предохранением и надежным залогом. Он хорошо понял, или угадал, что наша умственная и литературная деятельность не есть, как была в старой Франции, почти исключительною принадлежностью одного отдельного и второстепенного сословия, что она у нас вливается свыше, а не прорывается снизу, а потому в этой деятельности нет ничего враждебного, завистливого, насильственного. Действие её мирно и благодетельно, потому что она истекает из полноты силы законной, благоустроенной, которой завидовать некому и нечему. Нельзя не заметить, что литературная деятельность наша – говоря здесь об одних умерших деятелях Русского слова – начиная от Князя Кантемира до Пушкина, сосредоточивалась преимущественно в высшем нашем сословии. Деятельнейшие и блистательнейшие наши литературные знаменитости придали своим уже почетным и родовым именам блеск новой и личной славы. Если и бывали исключенья, как, например, Ломоносов, то и эти исключенья не долго оставались в стороне, но силою общего порядка входили в высший круг и наравне с другими пользовались их правами и преимуществами. Оскорбительного разделения не было: следовательно, не могло быть ни столкновений, ни борьбы, ни противодействия, а было единомыслие и единодушие. Литература наша действовала всегда в духе примирения, любви и теплого сочувствия б немощам и недостаткам человеческим и общественным. Дворянство наше хорошо поняло и применило в действию прекрасный смысл Французского изречения: дворянство обязывает (noblesse oblige). Оно всегда было в передовой стране образованности и просвещения. Занимавшиеся науками и предметами умственной деятельности не были ему чужие, и оно не было для них ни чуждым, ни недоступным. В этом отношении дворянство следовало примеру, данному ему свыше. Служба общественному благу мыслью и пером всегда признаваема была нашим правительством за действительную службу. Литтературные заслуги наравне с другими вознаграждались от верховной власти поощрениями, пособиями и отличиями. Изо всех Европейских аристократий, говорит Лакомб, к какому государственному порядку ни принадлежали бы они, высшее Русское дворянство более других и блистательнейшим образом оправдало значительное положение, которое оно приобрести умело.


Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
(всего 12 форматов)