Я горю, когда не видят

— Вот. Возьми. — Она передала ей роман, поменьше размером, чем тот, что горделиво стоял на столе. Книжка и правда была не шибко большой. Марианна стала рассматривать ее. На ней сидел маленький мальчик лет семи или десяти с фонариком на дне колодца, наблюдая за звездами, как через окулус в куполе. Обложка показалась ей странной, как и простое название, не говорящее вообще ни о чем, — «Колодец».

— И что это? — Марианна перевернула книгу, но там были только фото автора, слишком глянцевое и пафосное, сопровождаемое его регалиями. Она даже не стала пытаться их прочитать, возвращаясь к обложке, пытаясь понять смысл увиденного.

— Это книга о его детстве. Очень спорная. Мне она не нравится. Там слишком много жестокости. Я такое не переношу. Потому она и лежит у меня в сумке. — Жестокость. Детство. А вот это уже интриговало. Еще и что-то про «колодец», если только слово не использовали исключительно ради красоты названия, как метафору глубины, пустоты или погружения куда-то. Такое она не могла исключать, если задуматься над тем, чье имя было на обложке.

— Думаешь, что мне стоит ее прочитать? Прошлая автобиография мне не то чтобы сильно понравилась. А читать второсортного Тома Сойера или Гекльберри Финна мне не сильно хочется. — Она и раньше не сильно любила эти книжки Марка Твена, но он хотя бы был легендой, а вот Морвейна к таким классикам она не причисляла уж точно. Не могут все эти женские романы о любви и выборе и правда так сильно нравиться людям. Это же такая банальщина.

— Хорошо. Я согласна, она непростая. Не уверена, что у нее вообще найдется много фанатов. Среди моих друзей не знаю никого, кто проникся бы ею. Наверное, просто вся эта боль… Ну знаешь, она какая-то слишком выпуклая, что ли… Хочется верить в лучшее, а не сидеть на дне колодца. — Видимо, последние слова Анжелики были какой-то отсылкой к книге, уж больно она показательно хихикнула, но Марианна не могла оценить шутки. А может, это и не было шуткой. В любом случае, если даже такая рьяная фанатка Морвейна считает эту книжку сомнительной, то, вероятно, не стоит тратить на нее свое время. Ну или, наоборот, потратить, чтобы окончательно убедиться в том, что она уже о нем знала. Но все же неприлично строить мнение о человеке, не прочитав книгу.

— Есть другая. Она очень хороша. И вот она точно тебе зайдет. Она тоже автобиографичная. — Да боже мой, сколько у него биографии, что он написал такое количество книг. Вся история Марианны уместилась бы в маленькой короткой повести, похожей на: «родилась, жила, много училась, читала, закончила школу, потом поступила в Гарвард, пам-пам, четыре года и вот я тут». Жуть как скучно. Но у Морвейна как будто получалось плодить книги из каждого маленького клочка собственной жизни. Сколько он вообще их написал? Пять? Десять? Дюжину? Две?

— Вот попробуй прочитать ее — «Цветущий сад». Это про поиск самого себя на гребне отчаяния. Она… Даже не знаю, как описать. Трагически красивая, что ли. Знаешь, когда вроде ты ощущаешь, что все плохо, но при этом все равно живешь дальше и все налаживается. Ну не знаю, глупо получается описывать. Она просто сложная. И там совершенно нет сюжета. — Ну да, это же Адриан Морвейн, а не Дэн Браун, зачем нам сюжет и закрученное повествование. Давайте писать о том, как я ем хлеб, играю на рояле и пьянствую. Замечательное чтиво выйдет. Аж зачитаешься.

— В нем есть что-то от Буковски, как мне кажется. Я не все его книги читала, но схожесть наблюдается. Ему даже давали как-то прозвище «рафинированный Буковски» или как-то так. Ха-ха, критики просто ублюдки. Но я считаю, что книга очень достойная. Она о жизни. — Анжелика вновь полезла в сумку и передала томик в руки Марианны. Теперь на нее смотрел с обложки спящий под мостом мужчина. Стилистика явно прослеживалась общая с предыдущим романом. Боль. Страдание. Хтонь. Охренительно. Но комментарии критиков ее точно позабавили. Она бы не сказала точнее. «Рафинированный» — это очень подходит Морвейну.

— Да уж… Ну посмотрим. Вдруг я все время его недооценивала. — Нет, не вдруг. Но почему бы не дать шанс? Хотя она сомневалась, что в этом был какой-то смысл. Но это как минимум отличный способ лучше узнать свою соседку и наладить отношения с ней — в этом уже будет немаленькая польза. Сядут потом где-нибудь и обсудят за бокалом вина его скучные книги. Тут без выпивки точно не обойдешься, но что поделать. Теперь Марианна понимала, почему некоторые люди порой погружаются в алкоголизм в таких вот местах. А потому что тут больше нечего делать, и ты начинаешь заполнять себя чем угодно. Кто-то книгами, кто-то алкоголем, кто-то беспорядочным сексом. Она не проверяла, но была уверена, что тихоня Аксель точно из таких. За прошедшие семь недель она видела Акселя в компании трех разных девушек, а ведь с виду и не скажешь, что он такой уж сердцеед. Хорошо, что Марианна сама не поддалась его тихому очарованию мраморной статуи. Такими лучше любоваться издалека.

— Попробуй. Это всего лишь книга, что тебе стоит ее прочитать? — Избиение моей и без того потрепанной гордости. Вот чего мне это стоит. Но раз уж весь мир трубит фанфары этому Морвейну, то надо хотя бы попытаться понять этот сумасшедший мир. Потому что до сих пор у нее не сложилась картинка. Да, он был эпатажным, увлекательным, как вампир из каких-нибудь «Сумерек». Весь такой таинственный, с косыми взглядами и аристократически правильными чертами лица. Хорошо, что хоть на солнце не светился. Но если бы она велась на внешность и облик, то скорее расшибла бы себе голову о стену. Человек может быть сколь угодно красив снаружи, но это никоим образом не скрывает его подлинного внутреннего уродства. А красивые люди, по ее личному опыту, часто занимаются тем, что скрывают свою гнилую натуру за внешней непогрешимостью, в которую она ни секундочки не верила.

* * *

— Ты что, читаешь Морвейна? — Карла плюхнулась за небольшой столик напротив Марианны. Она выглядела малость озадаченной и возбужденной. На подносе с едой у нее была только тарелка с салатом, где в составе были кальмары, и сама Марианна решила его избегать на сегодня, выбрав себе блюда с нормальным мясом. Вся эта морская живность никогда не вызывала у нее доверия, а уж вкус у нее и вовсе был сомнительный, какой-то склизкий. И сколько же ее приходилось жевать, что порой ощущаешь себя коровой на лугу из рекламного ролика, где не хватает только улыбающегося фермера с упаковкой молока.

— Решила следовать трендам. — Марианна скорчила рожицу с максимально миловидной и безобидной улыбкой, но легко было считать, что она скорее раздражена и иронизирует, нежели пытается записаться в вампирский фан-клуб.

— Ну, ты явно решила следовать каким-то не тем трендам… — Карла уже тыкала вилкой в свой обед, а Марианна лишь сделала непонимающее лицо, словно тут должно было быть какое-то объяснение, и, когда собеседница подняла глаза, поняла, что повисшая пауза — это ожидание ее слов. Продолжения фразы.

— А, ну книга, которую ты выбрала. — Она качнула головой, говоря с набитым ртом и ничуть этого не стесняясь. — «Колодец» всеми считается одной из самых скучных и ужасных его книг. Многие вообще после него говорили, что Морвейн исписался. — Марианна на самом деле так не считала. Она прочитала всего четверть книги и была под куда большим впечатлением от нее, чем от прошлой «Категоричности». Там все было так приторно и сладко, все эти страдания по любви, по разбитым сердцам, сложный выбор — от этого ее натурально тошнило. Тут же все было иначе. Это можно было назвать с натяжкой серьезной прозой. Автор не играл с читателем, не раскрашивал историю яркими красками. Она была готической и мрачной, как бывают маленькие городки на краю земли, где все подчиняется своим законам и местным «королям», что заправляют всем подобно языческим богам. Ведь по факту весь городок поклоняется тебе и живет за счет тебя, пропади что-нибудь — и город вымрет. Такое Марианна слышала не раз, особенно про отрасли промышленности, что теряли свою рентабельность или запасы в шахтах кончались. По таким призрачным городкам даже проводят отдельные туры в какой-нибудь Луизиане и дальше на запад, в соседних штатах, насколько она знала.

— Я читала и хуже. Но пока все даже более чем интересно. — Ответ был спокойным и легким, без дополнительных интонаций, заложенных в него. Однако это не вызвало у Карлы никакого понимания, потому что бровь девушки поползла вверх в самом настоящем удивлении.

— Интересно? Что там интересного? Боль, страдания, жестокий отец? Да боже, это же классическая история. Таких миллионы. Папочка меня бил — я страдал, плак-плак-плак. Описано оно может и красиво, со смыслом, с философией, со сценами вроде первого попадания в колодец. Но, знаешь, вот меня совсем не тянет любоваться мрачной эстетикой детского насилия. — Марианну тоже не тянуло на подобное, но она и смотрела на книгу под другим углом. Почему-то все воспринимали ее как-то однобоко. Да, он сам сказал, что это автобиография, и, может, тем самым сломал ожидания у читателей. Она не зацикливалась на этом. Ей было не важно, произошло ли это на самом деле, был ли там колодец или все это абсолютная выдумка. Ей даже не нужно было знать о нем достаточно правды, чтобы сопоставить факты. Зачем кому-то копаться в чужом прошлом? Какая разница, был ли его отец богатым жестоким засранцем и тем еще ублюдком или самым уважаемым человеком общины? Хотя зачастую некоторым людям с легкостью удается отыгрывать две роли сразу и потрясающе их совмещать. И все же… Зачем читать книгу буквально?

— А что плохого в боли и страданиях? Как будто мы их не проходим в жизни. Я вот страдаю каждый день, когда у меня стоит лекция профессора Симмонса, потому что его семинары сводят меня с ума, на них тянет в сон, а я думала, что риторика — это веселый предмет с кучей обсуждений. А на деле какая-то формальная чушь. — Марианна почти закатила глаза, но все же быстро оглянулась по сторонам. Не хотелось бы, чтобы профессор Симмонс прошел у нее за спиной в этот самый момент, потому что получилась бы очень неловкая сцена, как в каком-нибудь дрянном фильме.

— Ты не одна страдаешь. Но это ведь про другое. — А что, у страданий есть какая-то особенная градация? И одно страдание не дотягивает до другого по какой-то шкале боли? Ей так и хотелось съязвить на эту тему, но смысла в том никакого не было, лишь растягивание разговора, а ее куда больше увлекало чтение, чем болтовня с Карлой.

— Я смотрю на это иначе. Я вижу в том размышление… — Пожалуй, Марианна была почти готова пожалеть, что сказала эти слова, потому что лицо Карлы казалось вот-вот готово то ли посинеть, то ли покраснеть, как будто оно само еще не определилось с эмоцией.

— Боже, ну о чем? О жестокости отца? Об одиночестве? О попытках выжить? Это же мысли ребенка… — Мысли ребенка, написанные взрослым мужчиной, пропущенные через собственный опыт и завернутые в простые истины, которые может понимать любой десятилетка. Она могла признать — в этом был своеобразный талант, показать все сложные вещи максимально просто. Понятно. Но это ли не самое сложное? Написать научный трактат с кучей терминов и непонятных формулировок — это не показатель ума, а скорее показатель того, какой длины у тебя был словарь под рукой. То ли дело играть с простым текстом во взрослые темы. Тут становится сложнее. Тут ты заточен в клетку собственного жанра. Ребенок не может думать, как взрослый.

— Вот именно… Это мысли ребенка. Но пишет их не ребенок. — Карла, кажется, совсем ее не понимала, но, может, это к лучшему, так она быстрее отстанет.

— Ты еще не дочитала до конца. В начале и мне не было скучно. Но дальше… О, дальше он начинает смаковать детали, и это становится невыносимо. — Марианну раздражало, что ей диктовали, как нужно думать. Она и сама с этим неплохо справлялась, так что в помощниках и наставниках не нуждалась. Она показывала отличные результаты на курсе среди прочих, Карла же была отнюдь не в первой пятерке. Туда внезапно залетел только Аксель из всей их компании. Он, может, и был молчаливой статуей, но, когда открывал рот, давал невероятно точные комментарии, и каждое изречение можно было разбирать на цитаты, словно он обдумывал их и прокручивал в голове перед тем, как говорить, вымеряя чуть ли не сам ритм фразы и ее поэтичность.

— В любом случае, идти лучше по нарастающей, не так ли? Лучше начать с самой сомнительной книги и дойти до самой лучшей. — Наверное, такой путь Карла могла бы одобрить, правда она начала бы его как минимум с середины, пропустив пару откровенно плохих вариантов. Но Марианна не доверяла критикам и уж точно не любила их претенциозный взгляд на что-либо, словно какой-то человек может понимать искусство и брать на себя ответственность интерпретации. От этого разило неприятным запахом элитарности, когда кто-то считает других невежественными плебеями, вынужденно делая им одолжения по раскрытию смыслов. Но в этом и прелесть смысла — у каждого он будет своим. Не надо пытаться поставить собственный выше остальных, это не гонка за пьедесталом.

— Возможно. Но если ты после прочтения скажешь, что эта книга ужасна, то тут я с тобой спорить точно не буду. — Карла улыбнулась, и Марианна ответила ей встречной улыбкой, словно они поняли друг друга в этом жесте. На этом разговор утих, каждый уткнулся в свои дела и продолжил их в безмолвной тишине, которую нарушали лишь ударные звуки металла по фарфоровой тарелке.

Впрочем, если книга все же окажется по-настоящему хорошей, то этого она не скажет Карле, ведь тогда придется доказывать и убеждать ее в этом, а она слишком давно составила свое мнение и не собиралась его пересматривать. Марианна не принадлежала к тому числу людей, которые всегда стремятся донести свою истину. Зачем? Ты просто живешь с ней и все, существуешь каждый день. И не важно, знают ли о ней другие или нет. Это не имеет значения. Во всяком случае для нее. Вот Карла слишком любила доносить собственные мысли до других и ожидала постоянной поддержки. Даже на семинарах она старательно создавала коалицию своими ответами, сперва запуская безобидные реплики, ища поддержку, после чего уже начинала полноценную войну со сторонниками за спиной, а не в гордом одиночестве. Марианну же не смущала позиция: «один в поле воин». Ей было комфортно быть самураем-одиночкой, который дал клятву дойти до цели вопреки всему. Наверное, поэтому у нее было не так много друзей здесь, ведь ее мнение редко оказывалось популярным. И эта разница становилась все сильнее с Гарвардом. Там было куда больше тех, кто оказывался на её стороне — по причинам, которые лежали глубже: схожее становление, пройденные сложности, общее понимание жизни и одни и те же ценности. Из-за этого у нее и были друзья. Тут они тоже имелись, но в скудном количестве и скорее вынужденные, с кем постоянно надо идти на ужимки и компромиссы. Потому ей приходилось порой молчать на их посиделках, чтобы не натравить на себя всеобщее негодование. Все же быть одиночкой во всех смыслах ей было некомфортно. Наверное, поэтому она и встречалась с Гарретом. Во всяком случае, так Марианна решила для себя сама. Ей не хочется быть одной. Ей кто-то нужен. Даже если кто-то не предел ее мечтаний, то это временная заглушка в ее жизни напротив пунктика: «мой парень». И ведь Гаррет не был плохим. Просто он не был «ее», и только. Но что с того? Люди порой женятся или влюбляются и за меньшее, так ведь? Не всякие отношения — это попадание пули в пулю с огромного расстояния. Иногда это удачный промах, который создает некую общую атмосферу, рождает дружбу или живость, да хотя бы банальное человеческое общение. Иначе она бы могла самовольно отправить себя на дно колодца, как отец отправлял маленького Морвейна, и сидеть там, прячась от всего мира, зажав в руках фонарик.

«Мрак колодца казался мне пугающим, словно я залез в шкаф, а тот закрылся. Я никогда не оказывался в темноте раньше. Нет. Не так. Я никогда не оказывался в поглощающей все темноте. И мир казался ужасно маленьким. Я и сам был маленьким. Моя постель в комнате выглядела воистину огромной. Громадной. Я забирался на нее, упираясь коленями в край. Потом делал несколько прыжков и падал на мягкую перину. А теперь мир сжался до узких влажных стен, поросших мхом. Земля под ногами была мокрой, словно колодец высох недавно. И мне становилось страшно. А что, если он не высох? Что, если вода польется и затопит меня, как только я закрою глаза? Фонарик в руках не горел. Нужно было нажать на большую кнопку. Потом жать еще. Еще. И еще. И он загорался, издавая странный звук при каждом нажатии. Но свет горел и потухал, как будто очередная звезда зашла за тучу. Я не знал, как это работает. Но жать сил уже не осталось. Как только я упал сюда, то давил кнопку без устали. Но руки мои слабели. Пальцы начинали дрожать, а противная кнопка сопротивлялась каждому нажатию. И я стал смотреть вверх. Маленький источник света в виде кругленького пятна над головой. Как будто смотришь через подзорную трубу на потолок, расшитый вышивкой из ярких картонок с фольгой, отражающих свет. Маленькие огоньки сверху пытались подмигнуть мне, порой мерцая. Я думал, они хотят мне что-то сказать, и продолжал пялиться. Но их код был мне неизвестен. Моргнул. Еще раз. Потом другой. А потом туча закрыла их все, словно кто-то положил крышку на колодец. Я почувствовал, что задыхаюсь. Мне стало снова страшно. А что, если меня закроют тут, как в бутылке? Отец пил такие на завтрак. Открывал их с хлопком, а оттуда выходила жидкость с пузырьками. Я пытался попросить у него. Она ведь похожа на шипучую содовую. Но он говорил, что содовую надо заслужить. Заслужить мне удавалось только колодец, где я сейчас и был. Возможно, не так и хороши были мои заслуги. Возможно, я просто не понимал, чего он хочет от меня. Заслужить. Что для ребенка значит это слово? Как объяснить его смысл? Даже спустя тридцать лет я не могу дать точного определения. А потому продолжаю сидеть на дне колодца, играя со своими страхами в карты, перебирая их в руках и думая, какой из них выпадет мне следующим в этом наборе.»

Из книги Адриана Морвейна «Колодец», 6 глава.

* * *

Марианна крутилась перед зеркалом и разглядывала это странное платье, сшитое Анжеликой под нее всего за неделю. Это был достаточно вызывающий образ, но при этом вполне приятный. Платье было отчасти простым и аскетичным, подчеркивающим ее силуэт. Широкие рукава позволяли скрывать ладони, будто мантия, что отлично вписывалось в ее образ на Хеллоуин, вполне понятный и простой: Беллатриса Лестрейндж — злобная волшебница из «Гарри Поттера». Не сказать, что ей нравилась актриса или персонаж. Просто у нее имелись характерные черты, позволяющие примерить эту маску. К примеру, вьющиеся темные волосы, которым надо было лишь немного придать завитков, и теперь она выглядела действительно чуточку безумной. Платье тоже обыгрывало контраст выверенного верха, разбавляя его и оживляя игривым низом в виде пышной отделки, напоминающей перья. Это добавляло, по мнению Анжелики, легкости, театральности и симметрии образу.

— Я похожа на версию из порно-пародии, правда почему-то все «порно» тоже убрали… — с легкой усмешкой съязвила Марианна, разворачиваясь к Анжелике, которая была наряжена в роскошное белое свадебное платье, напрочь заляпанное фальшивой кровью. Смотрелась она в нем как настоящая королева, ступающая по белому снегу. В ней раскрывались какие-то магические черты, некогда дремавшие в ее более простой и повседневной одежде. Тут была элегантность, изысканность, столь отлично сочетающаяся с ее миниатюрной фигуркой. Пышные юбки только стройнили, превращая соседку по комнате в настоящую фарфоровую фигурку.

— Немного старомодной голливудской эстетики тебе очень к лицу. Не наряжаться же в балахон. Это ведь вечеринка Морвейна, а там всегда есть дресс-код. Туда нельзя прийти одетой в дешевый наряд за десять долларов, который ты выкинешь на следующий день.

Анжелика воспринимала это мероприятие слишком серьезно, а Марианна даже не планировала туда идти. Ее, собственно, никто и не звал. Просто парень Анжелики в какой-то момент заболел и слег в больницу. Ему пришлось даже отправиться в город, потому что местный медпункт уже не мог ему помочь. Она не хотела идти одна, и скрепя сердце Марианне пришлось принять эту роль на себя. Ей же нужно быть хорошей подружкой и соседкой, пусть даже ценой собственного вечера, который она могла провести в кругу друзей, наслаждаясь менее гламурной тусовкой в баре. Туда точно не пришлось бы наряжаться так, словно Беллатриса должна идти по красной дорожке.

— Эти нейлоновые гольфы с гартером — просто невероятная находка, Марианна. Где ты их достала? — Это уже была ее личная задумка. Она пересмотрела множество образов различных звезд из фотосессий шестидесятых и даже более раннего периода. Так как была максимально не осведомлена в вопросах моды, то листала страницы различных архивных журналов в библиотеке, у которой имелось немало подписок на подобного рода контент. Все же была какая-то польза учиться в столь гуманитарной и элитной академии.

— У каждой женщины должны быть свои секретики, дорогая моя. — Она же не скажет, что потратила на поиск этого образа примерно двадцать часов. Иначе Анжелика посчитает ее одержимой, словно та хотела приодеться и поразить всех. Но это было совсем не так. Просто Марианна к каждой задаче подходила с точностью аналитика. Ей нужно было все разложить, классифицировать, разобрать на детали, потом провести анализ и лишь по завершении создать образ, вобравший все лучшее. И это только могло показаться простой работой. Впрочем, все это делалось на некотором автоматизме, будто по давно известной формуле, которую ты уже даже перестал держать в уме.

— Я думала, что буду немножечко тебя стыдиться, а теперь, мне кажется, что буду тобой восхищаться… Тебе ужасно идет такой стиль. Мрачный, но с легкой игривой ноткой, полный ретро-гламурной эстетики. Черт, я, кажется, уже завидую, что у меня не такие длинные ноги! — Ноги у Марианны не были длинными, хотя по сравнению с Анжеликой, любая нога могла показаться таковой. Просто в этом платье Брукс подсвечивала свои сильные стороны, а единственной сильной стороной для нее были ноги. Потому она могла задрать юбку повыше, придать простоту верху, чтобы глаз зрителя всегда соскальзывал вниз с этих прямых линий платья. И вот там, там уже находил всю красоту.

Марианна никогда не питала большой страсти одеваться таким образом, однако, если все же делала это, то делала как следует. Нельзя выглядеть на тридцать процентов. Если занимаешься чем-то, то хотя бы постарайся быть в этом лучшей, даже если не получится.

— Не такие уж они и длинные, это все высокий каблук и правильные пропорции. — Одень кого угодно в такое платье и наряд — получится отличная визуальная картинка. Так что, Марианна не сомневалась в том, что ничего особенного в ней не было. Лишь наслаждение от проделанной работы, чей результат смотрелся естественно и красиво, будто продолжение ее самой. Без вызова, но с перчинкой. Не пышно, но ярко. Не пафосно, но стильно.

— Ты себя ужасно недооцениваешь. Я вот вообще и подумать не могла, что ты можешь выглядеть вот так! Это же сногсшибательно. — Парочка приятных комплиментов ей точно не повредит, а от Анжелики они всегда звучали максимально искренне, так что Марианна улыбнулась ей, вкушая этот момент, вдыхая воздух комнаты в общежитии так, словно находилась в лесу после дождя в душный день.

— Я делаю это только ради тебя, так и знай. — Она пригрозила ей пальчиком, нарочито играясь, делая это слегка театрально, отчего Анжелика засмеялась в ответ.

— Вот и замечательно. Ради меня ты будешь красоткой! — Это Марианна могла сделать и ради себя, правда до «красотки» она точно не дотягивала. Ей всегда нравились блондинки, желательно с какими-нибудь прямыми волосами до поясницы, как из рекламы шампуня. А себя она считала самой обычной, и лишь редкая возможность подчеркнуть некоторые особенности придавала ей капельку лишней уверенности, которую было возможно расходовать на иного рода неудачи.

— А что там вообще происходит на этих вечеринках? — Анжелика должна была там быть, пусть и не на Хеллоуин, но все же.

— Немного алкоголя, немного бесед, различного рода перформансы и фотозоны, общение, игры. Да все подряд. Говорят, что кто-то даже умудрялся заниматься сексом, но я ничего такого не видела и вообще считаю, что это все слухи! — Она говорила это с таким почти обиженным лицом, словно сама хотела бы им позаниматься, но ей не разрешили, и вот теперь девочка дуется. Это настолько позабавило Марианну, что она чуть не оступилась на своих каблуках и не упала, сделав неконтролируемый шаг. Пришлось взять себя в руки и прекратить дурачиться хотя бы в собственных мыслях, иначе так она дойдет до башни Агьемара исключительно с переломанными лодыжками.

— И сам Морвейн будет там во главе стола? — Это была скорее шутка, но на секунду Брукс забылась, а когда поняла, что ляпнула лишнего, чуть поджала губу.

— Ну конечно, это же его вечеринка. Думаю, что он будет во главе рояля. Там отличный звук в башне, и музыка — это часть его личности. — Ох уж эти восторженные отзывы фанатки. Слушать их слишком долго было невозможно, так что Марианна отправилась к выходу, накидывая плащ и надеясь, что они смогут без происшествий добраться до места.