Я горю, когда не видят

— Нет, не было. — И в этот момент у Марианны уже не оказалось никаких слов. Она ждала любого ответа. Но эти слова прозвучали так откровенно и легко, что она даже не поверила собственным ушам. Но ей не могло послышаться. Потому что она даже не рассматривала подобного варианта в собственной голове. Нельзя же услышать того, чего ты не предполагаешь услышать в принципе? Они молчали и смотрели друг на друга. Их глаза встречались, расходились, взгляд девушки порой скользил по столику, по краешку чаши, пытался заглянуть в закрытый термос, потом убежать в даль леса, спрыгнуть с балкона и нестись куда-нибудь далеко, как в песне: «Run, run, run».

— Возможно, только по-настоящему одинокий человек может заметить кого-то себе подобного… — Слова Морвейна вывели ее из легкого ступора.

— По-вашему, я одинока?

— А я, по-вашему, одинок?

— Мы уже выяснили, что нет. — Что за глупые вопросы он задал? Морвейн и одинок? Да от него всю вечеринку ни на шаг не отходили почитатели, они буквально взяли его в тиски и сжимали. Если бы он был апельсином, а его энергия — соком, то сейчас перед ней сидел бы самый сухой жмых на свете.

— Количество людей никак не влияет на одиночество.

— По-моему, вы говорите какой-то бред. Именно количество людей и определяет, одиночество это или нет. — Нет, он собирался довести это до какого-то абсурда? Потому что Марианна откровенно не понимала, что он имеет в виду. Что значит «не влияет»? Вот она была одинокой на этой вечеринке, он — не был. Всё очевидно.

— Количество «понимающих» людей.

— И ваш драгоценный фан-клуб вас не понимает? — Они только и делают, что пытаются его понять. Ей даже было тошно слушать бесконечное обсуждение этих книг, строк, стихов, песен Морвейна (а он еще, кстати, пел, черт его дери). Она будто попала в жернова мельницы, где бесконечно перемалывают зерна в муку, потом в муку поменьше, еще меньше, пока та не станет невесомой пудрой, в которой и смысла уже не осталось.

— А вы пропустили пятничный поход в бар с друзьями, потому что они понимают вас? — Какого… Это еще что за наезды? Марианна резко подалась назад, потому что на нее нападали, и теперь нужно было защищаться. Друзья были ее друзьями, и она бы с удовольствием сходила с ними в бар, а не тусовалась бы на этой скучнейшей вечеринке до утра.

— Потому что я обещала Анжелике.

— Мы все прикрываемся удобной нам правдой, не признавая то, что есть на самом деле.

— Это не оправдание — это факт.

— Вот вам еще один факт, мисс Брукс. Я не боюсь признать свое одиночество. — Как он, мать его, это делает? Пальцы Марианны сжимались в кулак, она не понимала, как бороться с силой, которая отказывается от борьбы. Она легко могла бы препираться с ним, противостоять ему, выдавать один комментарий за другим, но он просто уворачивался, отходил в сторону и позволял пропускать себе удары. Снова. Снова. Это не была драка в прямом смысле. Это становилось каким-то избиением. Ей становилось гадко от себя самой. Словно она намеренно старается его уколоть или задеть, как какой-нибудь школьный задира, а ей такие ублюдки никогда не нравились, и вот посмотрите — Марианна Брукс стала одной из них.

— Или вам хочется, чтобы я тоже призналась? Ну тогда, боюсь, у нас не выйдет доверительной беседы с признаниями. — Но ей не в чем было признаваться. Да, ее никто не понимал в этой академии. И что с того? Никто и не обязан понимать другого человека полностью. Это нормальное состояние. Все так живут. И нормально же живут. Всем нужно идти на компромиссы.

— Вам не мне нужно признаваться, мисс Брукс.

— Кажется, вы меня окончательно запутали.

— Тогда помогу вам распутаться. Вам нужно признаться самой себе. Я вам для этого не нужен.

— Ну хоть где-то мы сходимся. — Но она не понимала, в чем ей признаваться? В собственном одиночестве? Но она не была одна. У нее была Анжелика, у нее был Гаррет, у нее были друзья-сокурсники, да даже Скотти и тот, кажется, ей малость приглянулся, и может, она приглянулась ему. Где тут одиночество? Ну да, с ними не поговоришь на все темы. И что с того?

— Боюсь, что вам уже известно, что сейчас у меня нет мест, да и пришли вы с легким опозданием, как я уже говорил. — Очередное молчание было развеяно его словами. Наконец они подошли к сути. Вот с этого и надо было начинать. Весь этот фарс уже начинал порядком надоедать. Все же она пришла сюда за другим, а вместо этого ощущала себя как на сеансе у психолога, к которому никогда не стремилась. И пожалуй, надо было срочно ретироваться.

— А может, я и не хотела, чтобы вы принимали меня. Просто решила попробовать.

— И как? Удачно?

— Было… Необычно. — Тут соврать не получилось. Скажи она «фу, какая скука» — и он не поверил бы ни на йоту. Скажи, что «вау», то ее лицо выдавало бы отсутствие всякого возбуждения. Но интересно или необычно… Наверное, и правда было. Уж точно прежде ей не доводилось бывать на таких интервью или участвовать в подобных беседах. С кем-то подобным.

— Звучит почти как комплимент.

— Совсем в этом не уверена.

— Автор слов — вы. Но лишь слушатель решает, что они для него значат. — Вот же наглец, теперь он еще и ее слова присваивает себе и интерпретирует так, как хочет. Ну не наглость ли это. Еще никогда Марианне не хотелось так сильно закатить глаза перед собственными словами. Но она выдала их куда мягче, чем рассчитывала, наверное, сказывалась накатывающая на нее волнами усталость. Почему-то весь ее боевой запал куда-то делся, а теперь всё внутри было таким теплым и мягким, что если она перестанет держать осанку на этом стуле, то растекется прямо по всему балкону, как желе.

— В этом мне вас не разубедить.

— Я пришлю вам письменный ответ в течение недели.

— Хотите отказать мне красиво и с помпой? Можно просто сказать «нет» в глаза. — Не обязательно было делать из этого официальное мероприятие. Они ведь оба понимали, что ответ будет «нет», еще когда вошли на этот балкон. К чему было разыгрывать перед ней эту комедию? Но, видимо, все же оставить за собой последнее слово — это в духе всех властных мужчин. Всем хочется завершить разговор на своих условиях, а уж Морвейн наверняка не откажется от такого смакования ее отказа.

— А может, я хочу сказать «да». — Он еще и издевается. Нет, ну это уже ни в какие ворота. Марианна даже в форме желе была готова протестовать, но протест выдался какой-то ужасно вялый и жалкий.

— Тогда скажите «да». — Ну а что? Хочется — скажи. А не хочется — лучше помолчи. Чего играть в гребаную угадайку: «да» или «нет». Всё ведь всегда понятно сразу.

— Нет. — Она посмотрела на него таким взглядом, что если бы у нее было чуть больше сил, то с удовольствием поднялась и отвесила бы ему такую хорошую сочную пощечину, чтобы убрать спесь с этих точеных аристократических скул. Наверное, ни одна женщина не могла врезать ему по лицу как следует, потому что все они желали только целовать это лицо. На секунду Марианна даже задумалась. Хотела бы она его поцеловать? Но потом поняла, что ее стошнило бы сразу после этого. И неизвестно, причина тому — абсент, кофе, усталость или сам Морвейн и его наглая самодовольная физиономия.

— Прощайте, Марианна, и хорошего вам дня.

Он поднялся, а потом открыл перед ней дверь балкончика, впуская ее внутрь башни. Жаль, она не могла упасть прямо на этих ступеньках и уснуть. Ей еще придется минимум двадцать минут, а то и все полчаса тащиться до общежития. И почему в «Гамильтон Холл» со всеми его деньгами не придумали какой-нибудь местный «Убер» на территории? Ну хотя бы повозки с извозчиками или телеги для антуража, почему ей нужно на каблуках переться ранним утром одной среди леса? Чертов Морвейн. Чертова вечеринка. Чертово интервью.

* * *

— О, ты наконец-то проснулась. — Анжелика сидела на стуле рядом с кроватью, как будто выхаживала больную. Марианна впервые ощущала, что она на самом деле была больна. Она совершенно не помнила, как оказалась в этой постели. Она даже не сразу осознала, что спит прямо в том же платье, что было на ней. Каким-то чудом она смогла укрыться одеялом, и потому было так тепло. Но и это оказалось никаким не чудом. Потому что одеяло было сразу с двух сторон. Она лежала на нем, и оно лежало на ней. Как это вообще возможно?

— Почему у меня так болит голова? — Этот вопрос был адресован не столько ее соседке, сколько всей вселенной, потому что голова на самом деле трещала и хотелось выпить ледяной воды и уснуть еще на несколько часов, потому что только во сне виделось единственное спасение. Марианна попыталась вырваться из цепких лап одеяла, но не понимала, как оно устроено. Создавалось полное ощущение, что оно повсюду, обхватило ее и сжало в своих объятиях, заворачивая в теплый кокон.

— Как все прошло вчера? — Она ждала и сидела вот так тут, только чтобы спросить «как оно прошло»? Это правда казалось каким-то абсурдным, потому что Марианна даже не могла представить, кому вообще до этого есть дело. Да и не очевидно ли, что она пришла не в лучший период и Морвейн выставит ее за дверь, как и было положено. Никто не берет на свой курс с середины, ну или просто ей не рассказывали о таких прецедентах.

— Как я сюда добралась? Меня как будто вырубило на ступенях Морвейна, и дальше я ничего не помню. — Память и правда отказывала, такое с ней происходило впервые. Она отчетливо помнила весь их диалог на теплом балконе с обогревателями. Помнила его слова, то как он сказал в конце «нет» и оставил ее ждать ответа, который она получит в течение недели, как и полагается на студенческую почту. В этих воспоминаниях она была уверена, однако дальше все начинало плыть, и каждая последующая минута растворялась перед глазами, становясь каким-то цветным клубком из зеленого, черного, коричневого и слегка синеватого.

— Не знаю, я спала как убитая. Даже не слышала, как ты пришла. Просто на утро ты оказалась тут и все. Я только укрыла тебя своим одеялом сверху, потому что ты лежала поверх, и я подумала, что тебе может быть холодно. — Так вот откуда взялось это огромное одеяло. Оно не было огромным, их было два. Сверху и снизу. Мир начинал обретать свои границы, вновь становился понятным, пусть и не сразу. Однако странным образом слова Анжелики так задели Марианну, что она едва не проронила слезу, успев сдержать ее в последний момент и уткнулась предательски подрагивающей половиной лица в подушку.

— Спасибо, я определенно тебе обязана. — Она почти прошептала эти слова, но Анжелика уже подскочила так близко, что ее звонкий голос начал разрывать перепонки своим звучанием. Захотелось сильнее вжаться в подушку, утонуть в ней и спрятаться, чтобы никто ее не трогал.

— Так как все прошло? Расскажи… Никто раньше не просил такого у Морвейна, и никто уж точно на моей памяти не получал таких шансов. — Шансов? Да, о чем она говорит. Он самодовольный гад, который решил поиграть с ней, потому что заскучал от обилия внимания на собственной вечеринке и все. Ему хотелось послушать кого-то, кто мог бы разнести его образ ко всем чертям, и вот она удачно подвернулась и только. В итоге это никакой не шанс, а возможность потешить свое эго. Она все пыталась найти, в чем же крылось это его действо. Должен же был быть какой-то план. И только теперь, когда всё осталось позади, становилось понятно. План был не в речи, не в словах, а в самом моменте, которым он удовлетворялся, как только мог.

— О каких шансах ты говоришь? Это была просто беседа. Мы поболтали, и потом он сказал, что пришлет ответ на почту. И все. Ничего особенного не случилось. — Потому что я никогда не была особенной. Это она уже сказала про себя или подумала. Но суть оставалась неизменной. В ней не было ничего особенного, и Морвейн теперь с легкостью мог это разглядеть. Впрочем, она никогда и не претендовала на величие, не мнила себя гением, не пыталась окружить себя почитателями, а скорее двигалась в заранее выбранном направлении, не давая сбить себя с курса.

— То есть он не отказал сразу? — Марианна откровенно не понимала ее восклицания. Ну так лучше бы сразу сказал свое «нет», чем растягивать удовольствие от этой казни. Почему бы и не сказать? Что такого? Нет и нет, всем все понятно.

— А что обычно он отказывает сразу, а меня просто решил помучить? — Для нее это уж точно так и казалось.

— Конечно. Он многим отказывает сразу, и вообще в первые десять или пятнадцать минут интервью. Никто в вашей компании этого не обсуждал? — Ну что-то такое обсуждалось, но она как-то и не придавала этому большого значения.

— Я не помню, сколько мы точно проговорили, но, наверное, с час… — Марианна слегка поежилась, задумываясь о том, как произносила свою пылкую тираду о его книгах, критиковала их, а потом оказалось, что все это было бесполезным. Какая жалость и столько зря потраченного времени. Но хотя бы дальше пошло лучше, когда удалось обменяться взаимными колкостями.

— Целый час? Ты не шутишь? — Боже, да что с ней не так? Почему она удивляется всему, словно маленький ребенок, впервые пришедший на ярмарку.

— Да что в этом такого-то? — Если бы у нее были силы, то в этот момент точно пришлось бы закатить глаза, но веки казались такими тяжелыми, что вращаться не смогли бы физически. Можно было лишь болезненно простонать, хотя даже этот стон звучал скорее жалобно, как у скулящей собаки.

— Ты не понимаешь. Он обычно очень быстро понимает людей. Со мной интервью длилось, может быть, минут двадцать, это было в прошлый раз. Он сказал, что в течение недели я получу результат, и потом через четыре дня пришло сообщение от него в виде официального письма с зачислением на курс. В первый раз меня отшили за десять минут. А ты болтала с ним битый час. О чем вы вообще говорили? — Анжелика готова была скакать вокруг нее юлой. Марианна ощущала это слишком явно, но вот сил в ней почти не имелось. Она закрыла глаза, как бы намекая, что хочет поспать, а не продолжать вести эту беседу. Но собачке требовалось кинуть кость, иначе от нее попросту не отстанут.

— Я рассказала ему о том, что думаю о «Колодце». Свое честное мнение, так сказать. — Она ни в чем не врала, но пересказывать свой диалог не собиралась. Как и раскрывать его смысл. Ей вообще не хотелось говорить на эту тему, потому что она казалась ужасно личной. Да и Анжелика сама не делилась какими-то тайнами общения с Морвейном. Из нее клещами было ничего не вытянуть, словно там творится что-то, о чем запрещено рассказывать, и оттого это «что-то» привлекает всех вокруг куда сильнее, создавая настоящий миф.

— О «Колодце»? — Ее голос звучал скептически, словно она не понимала, как эта тема могла вообще растянуться на час.

— Да, а что такого…

— Но о нем почти никто не говорит из студентов. Это же самая скучная книжка из всех. По-настоящему провальная. Все критики сходятся в едином мнении. Если остальные книги порой называют спорными или определяют как лучшие, то тут все ужасно однозначно. — «Но разве у вас не возникало мысли, что все вокруг могут ошибаться?» — слова Морвейна благоговейным полушепотом прозвучали в ее голове. Он говорил совсем не такой интонацией на их встрече. Но сейчас это было почти интимно, словно он касался мочки ее уха своими губами, и это кидало в дрожь. Марианна даже слегка улыбнулась от этой неожиданной мысли.

— А может и стоило бы. Будь им что сказать. — Но никто не хотел читать книгу, которую уничтожили до них, потому как многие подходили к его литературе аналитически, пытались подстроиться, найти нужное место, подготовиться к интервью. А вот она совсем не готовилась, пришла с некоторым набором собственных мыслей, не прочитав ни одной рецензии или отзыва. Даже сейчас ради интереса не прочитала бы. Зачем ей чужие мысли и интерпретации? У нее что, нет своей головы на плечах?

— Я тебя совершенно не понимаю, Марианна. Я рассказывала ему о том, что мне вдохновляет в его книгах. И это сработало. — Ее вдохновляет лишь желание выбросить их куда подальше или сжечь, как недееспособную макулатуру. Во всяком случае, в отношении «Категоричности» уж точно наверняка. «Колодец» в этом плане был куда интереснее, и его можно было сохранить и даже почти без всякого стыда разместить на собственной полке.

— Очень надеюсь, что и он меня не понял. И уже скоро я получу фирменный отказ от Морвейна в виде письма, а потом повешу его в рамочку над столом. — Даже с закрытыми глазами она ухмылялась с большим наслаждением, отчетливо представляя себе эту картину. Так она станет еще одним именем в списке тех, кому отказали, рядышком с Акселем и Карлой. Вполне себе приятная компания студентов-магистров философии. Это общество ее устраивало куда больше, чем то, которое мог бы предложить Морвейн.

— Может, ты дашь мне поспать еще? Я просто умираю, как хочу спать… — Анжелика сказала свое короткое «да», а потом быстро покинула комнату. Видимо, она уже собиралась уходить, и Марианна решила проснуться в самый неподходящий момент. Ей бы узнать, какой сейчас час, но к черту все. Эти выходные она может и проспать целиком, и никто ее не остановит в этом желании.

«Ее «нет» меня не убило. Никто не вонзил мне кинжал в сердце. Оно не треснуло и не разбилось, разлетевшись на осколки. Даже не было этого мнимого удара под дых, от которого вышибает воздух из легких. Ничего. Лишь тишина. Я сказал свое короткое: «хорошо». Она кивнула в ответ. Я повел плечами в каком-то нелепом жесте, будто извиняясь и прощаясь сразу. Мы смотрели друг на друга пару минут и молчали. Я думал взять ее за руку, просто коснуться. Но моя рука не шевельнулась, как и ее. Пауза казалась вечностью, пока она не поднялась. Моргнула, словно разрывая нашу связь окончательно, и пошла прочь. Я смотрел ей вслед, и больно мне не было. Я догадывался, каким будет ее решение. Думал, что буду готов. Наверное, и правда был. Хотя бы чуть-чуть. Ведь я взял вина и шел по Неаполю с мыслью: «как красиво пить вино на этих улицах, даже из пластмассового стаканчика в руке».

Боль. Настоящая. Саднящая. Напала на меня в переулке, как пара бандитов-забулдыг, эффектно вращавших нож-бабочку. Тогда я ощутил ее резаные и колотые раны на своем теле. Меня тошнило и рвало. Я будто истекал кровью через рот, ведь ужинал одним лишь вином. Запах в моей комнатушке стоял отвратный. Погода была жаркой, и даже открытое мной окно не спасало от смрада моего вывернутого наружу желудка. Я задыхался. То ли от того, что блевал даже тогда, когда уже не осталось чем, то ли от того, что духота давила на меня, как гранитная надгробная плита.

И я думал: «может, мне и правда лечь в свою постель как в могилу и уснуть»? Может, если есть какая сила надо мной, то она подарит мне свою милость? Даст мне покой? Всего лишь покой. Я ведь не так много прошу взамен на истинную любовь, которой я лишен. Я отдал ее. Или ее забрали у меня. А может, ее никогда и не было. Ведь разве истинная любовь не должна побеждать? Разве не священники в рясах говорят, что любовь — это Бог. Это наше сущее.

Так может, прав я в том, что нет Бога? И нет никого над нами? И никто не услышит этой моей тихой молитвы в заблеванной комнатушке? Может, у нас есть только лишь мы? И может, это и правда единственное, что у нас есть и всегда остается».

Из книги Адриана Морвейна «Категоричность», 19 глава.

***

С понедельника Марианна стала обедать в столовой в главном корпусе. Не потому, что ей хотелось большего антуража, а потому, что она проверяла почту в надежде получить злополучный отказ от Морвейна. Анжелика была единственной ее поддержкой, которая решила точно так же составлять ей компанию в этом нелегком деле. Наверное, ей даже и попросить было некого. Гаррета не хотелось отрывать от его жизни, заставляя бегать на обед в это место, а ее друзья с философии не готовы были проделывать такой путь ради практически той же еды, только в более готическом антураже старого обеденного зала академии Гамильтон Холл. Да и она сама отлично их понимала. Ей всякий раз приходилось пробегать между семинарами и лекциями в это место, быстро питаться, словно пылесос, втягивающий пищу с тарелки, даже не раздумывая, после чего так же быстро нестись обратно. Это самую малость утомляло.

Она ждала на самом деле, что ответ будет ее ждать уже в понедельник. Но почтовая ячейка с ее именем оказалась пустой. Никакой новой официальной почты. Обычно там вообще не было ничего важного. В основном почта использовалась в начале семестра для всех официальных информационных сообщений, которые должны были быть доставлены лично каждому, и в конце семестра, когда были экзамены или какие-то квалификационные работы. Изредка туда попадала какая-то информация о мероприятиях, праздниках или городских новостях с распродажами для студентов. Но для этого хватало лишь навестить почту в пятницу, а не просматривать ее каждый день, да и всегда найдется кто-то, кто сообщит в случае чего.

И тем все было более странным. Анжелика спокойно сказала, что Морвейн не будет торопиться и может дождаться пятницы, если сказал про семь дней. Он действует так, как ему хочется. В этом Марианна ничуть не сомневалась. Этот человек был настолько своевольным, что предсказать его оказалось невозможно. Она уже один раз столкнулась с тем, что попыталась составить его образ и ужасно провалилась. Но на ошибках учатся, и больше такой оплошности девушка не повторит. Теперь она будет знать, что не стоит недооценивать своего противника или сводить его к каким-то более простым категориям. Это и тогда было опрометчивым решением, но что-то внутри нее взыграло так сильно, что она не смогла сопротивляться этому легкому высокомерию. И никого оно еще в хорошие места не приводило. Так ей и надо.

Вторник. Среда. Четверг. Это и правда начинало угнетать. Словно ответа не будет вовсе. Это казалось странным, но ожидаемым. Он непременно решил поиграть с ней, немудрено. Ему хотелось смаковать свою победу, свой отказ, хотелось показать собственное превосходство и в этом сценарии. Но ничего страшного. Она не запишет это ему в победу, ведь Марианна изначально знала, что ей ничего не светит. Так что получить отказ там, где не было никаких ожиданий, вовсе не болезненно. Анжелика скрашивала ее одиночество с тарелкой еды, в которой Марианна больше ковырялась, чем ела. Она тыкала ее вилкой, словно проверяла, живая та или давно умерла. Куриная грудка или кусок бедра индейки (в разные дни) ей не отвечали, лишь иногда чуть сочились легким соком, совсем не похожим по цвету на кровь, но почему-то все равно отчаянно ее напоминающим.

— Тебе стоит проверить почту. — Брукс тыкала в гуляш своей вилкой, раздумывая, что за мясо скрывается под этой подливкой, когда услышала голос Анжелики из-за спины.

— Думаешь, там за десять минут что-то изменилось? — Она проверяла почту всякий раз, когда приходила в столовую, но не делала это дважды или трижды, чтобы никто не посчитал ее какой-то взволнованной или тревожной, будто она ждет письма с отказом, как первого признания в любви. И это несмотря на то, что тревога внутри была. Ей хотелось закрыть этот жизненный этап, и на нее давило то, что этого не происходило, становясь почти навязчивой мыслью в голове.

— О, я не думаю. Я знаю. — Марианна подняла на нее глаза с некоторым непониманием, а Анжелика и вовсе выглядела такой сияющей, словно ей доверили самую настоящую тайну. Неужто она подглядывала внутрь ящика. Да и если бы Морвейн показался в зале за эти десять минут, пока она мучает еду в тарелке, то непременно попал бы в ее поле зрения. Марианна сидела лицом ко входу и даже косвенно смотрела на каждого, заходящего в столовую. И если Морвейн не замаскировался под типичного студента, приняв самый безобидный образ, надев общую форму, то вряд ли она упустила бы этого пафосного засранца.

— У него что, доступ к какой-то пневмопочте? Или к магии? — Иного объяснения не было, так что пришлось использовать пару самых абсурдных, скорее даже саркастичных, чтобы как-то скрасить момент, добавляя себе на лицо слегка едкую улыбку. Такая не должна была обидеть Анжелику, но должна была сказать, что ее радость преждевременная.

— Вообще-то он использовал меня. Я встретила его по пути к корпусу, и он передал мне письмо, а я бросила его тебе в почту.

— Чего? — Марианна аж подняла бровь от такого.

— А почему ты просто не отдала его мне в руки? — И это казалось самым странным из всего.

— Потому что письма нужно бросать в ящик. Это важная часть ритуала. Я так и сделала. Ты должна сама забрать его и прочитать. Это святая тайна переписки.

А она уже собиралась спросить ее, почему она сразу не распаковала письмо и не сказала ей, что там внутри. Читать его не сильно хотелось, но, видимо, выбора у нее не оставалось. Так что пришлось подняться, гуляш все равно вызывал скорее неприязнь, потому что походил на то, словно кого-то стошнило в тарелку. Хуже всего было осознавать то, что он был вкусным, но теперь никакая еда не лезла в горло. Марианна почувствовала стук в висках, ноги как будто готовы были подкоситься. Напряжение внутри нарастало, хотя она сама не понимала почему. Словно сейчас наступал какой-то момент «Х», хотя по факту ничего не должно было произойти. Анжелика за ее спиной молча села за стол и ждала ее возвращения, однако каждый шаг давался непросто. Ноги едва отрывались от пола, двигались как деревянные, словно она шагала на костылях, а не своим ходом. Шаг. Еще один. Пальцы слегка влажные от напряжения. Она открывает ящик, покрашенный в цвета академии — фиалковый, с ее именем, а внутри письмо. Старомодный конверт из крафтовой бумаги, дорогой, не из дешевых, это видно сразу по текстуре, хороший хлопок, а не простая состаренная бумага. Каллиграфическим почерком на конверте было выведено ее имя: «Марианна Брукс». Она сомневалась, что человек может писать так, потому что выглядело, будто кто-то использовал фотошоп, сделал по его примеру факсимиле, а потом отпечатал этот текст или нашел иной способ перенести его на бумагу. С другой стороны стояла классическая сургучная печать, но не кроваво-красная, а тоже в цветах академии — фиолетовая. Марианна сглотнула, а потом разломала ее, заставляя цветные крошки упасть к ее ногам. Она выхватила письмо на плотном листе, свернутом вдвое, парой пальцев, двинувшись в сторону Анжелики. Ей не терпелось открыть его, но при этом не терпелось прочитать его вслух и увидеть реакцию подруги.