Жизнеописания

Перикл

I. ПРИЕХАВШИЕ однажды в Рим богатые иностранцы носили на руках щенят и молодых обезьян и ласкали их. Их увидел, если не ошибаюсь, император Август и спросил: неужели на их родине женщины не рожают детей? Этим истинно царственным словом он осудил тех, кто переносит врожденную нам любовь и нежное чувство людей на животных. Итак, если нам врождено также чувство любознательности и любовь к зрелищам, не должны ли мы осуждать тех, кто злоупотребляет ими, слушая или любуясь тем, что не заслуживает никакого внимания, и в то же время не обращая внимания на прекрасное и полезное? Наше внешнее чувство, останавливаясь на случайных предметах, производящих на него впечатление, должно, конечно, смотреть на все, что у нас перед глазами, будь оно полезно или бесполезно; но каждый, кто захочет употребить с пользой свой ум, всегда может совладать с собой и легко обратить его в любую сторону; поэтому следует стремиться только к хорошему и не только смотреть на него, но и питать душу, созерцая его. Для глаз бывает полезен тот цвет, яркость и приятность которого укрепляют зрение, приносят ему пользу; так и ум должен обращать внимание на то, что, доставляя ему приятное, может в то же время вызвать в нем свойственное ему стремление к прекрасному. Это – славные деяния, один рассказ о которых пробуждает в других охоту и желание подражать им, между тем как в остальных случаях мы удивляемся какому-либо делу, но у нас не является тотчас же охоты сделать то же самое. Например, мы часто восторгаемся работой, но относимся с презрением к работнику; нам нравятся духи и пурпуровые одежды, но самих красильщиков или приготовляющих духи мы не уважаем, считаем ремесленниками. Вот почему прекрасно выразился Антисфен, когда ему сказали, что Исмений усердно занимается игрой на флейте: «Он плохой человек, иначе не занимался бы так усердно игрой на флейте». «И тебе не стыдно так мастерски играть на цитре?» – сказал Филипп своему сыну, когда тот прекрасно, искусно сыграл на одном пиру: довольно, если царь слушает на досуге игру на цитре. Со стороны его уважение к искусству в одном уже том, что он смотрит в качестве зрителя на тех, кто избрал искусство своей профессией.

II. ЗАНЯТИЕ пустяками служит доказательством, что человек забывает стремиться к прекрасному, тратит свои труды на то, что бесполезно для него. Ни один умный молодой человек, видевший олимпийского Зевса или аргосскую Геру, не захотел бы сделаться Фидием или Поликлитом, как Анакреонтом, Филетом или Архилохом, восторгавшимися их произведениями: если нам нравится какое-либо произведение, из этого вовсе не следует, что должно завидовать его автору. На этом основании бесполезно смотреть на то, что не возбуждает в нас жажды подражать ему, стремления к воспроизведению, желания или охоты сделать то же самое. Напротив, примеры доблестных подвигов тотчас же заставляют нас и восторгаться самими делами, и подражать их виновникам. Мы стремимся приобрести и наслаждаться теми благами, которые дает счастье; но в поступках великой души нам приятен сам подвиг. Первое мы желаем получить от других, второе предпочитаем сами дать другим: прекрасное имеет в себе что-то возбуждающее к деятельности; оно тотчас же внушает нам желание действовать, оно облагораживает душу зрителя не одним его желанием подражать, нет, – сам рассказ о нем оказывает благотворное влияние на его выбор. Вот почему я решил продолжать свои «Жизнеописания». Эта часть сочинения посвящена биографиям Перикла и Фабия Максима, воевавшего с Ганнибалом, – людей, похожих друг на друга многими нравственными качествами, но главным образом мягкостью характера, справедливостью и умением переносить несправедливости со стороны сограждан и товарищей, что принесло отечеству того и другого огромную пользу. Верны ли мои заключения, можно убедиться из чтения.

III. ПЕРИКЛ принадлежал к числу граждан холаргского дема акамантской филы и со стороны отца и матери был аристократического происхождения: отец его, Ксантипп, разбивший при Микале полководцев персидского царя, был женат на Агаристе, внучке того Клисфена, который изгнал Писистратидов, смелыми мерами положил конец тирании и дал законы, искусно придав им, для восстановления согласия и спасения государства, аристократическо-демократический характер. Агаристе приснился сон, что она родила льва. Через несколько дней она разрешилась от бремени Периклом. Он не имел физических недостатков, только голова его поражала своей величиной и несоразмерностью с остальными частями тела, вследствие чего на всех почти бюстах он изображен в шлеме, – вероятно, скульпторы не хотели оскорблять его. Зато афинские комики называли его «схинокéфалом», т. е. луковичной головой, луковица по-гречески «схинос». Комик Кратин говорит в своих «Хиронах», что от брака Раздора со стариком Временем родился величайший из тиранов, которого боги зовут «собирателем голов». Затем в «Немезиде» он восклицает: «Зевс, защитник пришельцев с длинной головой!» Телеклид говорит про него, что он то сидит в городе с отяжелевшей головой, не зная, как ему разобраться с делами, то из своей головы, в которой одной могут поместиться одиннадцать человек, поднимает страшный шум. Эвполид в своих «Демах» спрашивает о каждом из выходящих с того света демагогах. Про Перикла, являющегося последним, он говорит:

Уроки музыки Перикл брал, по мнению большинства, у Дамона, первый слог имени которого, говорят, краток, но Аристотель называет его учителем музыки Пифоклида. Дамон был замечательным софистом, но выдавал себя за учителя музыки для того, вероятно, чтобы скрыть от других свои способности. Находясь в обществе Перикла, он был для него тем же, кем учитель гимнастики для атлета, – готовил его, давал ему уроки управления государством. Музыка не помогла, однако, Дамону скрыть его намерения – его подвергли остракизму за обширные планы и любовь к тирании; он доставил комикам пищу для острот. Платон, по крайней мере, заставляет, между прочим, спрашивать кого-то у него:

Перикл слушал также элейца Зенона, который, как и Парменид, изучал природу и был прекрасным диалектиком, ставившим других в затруднительное положение своими ответами, вследствие чего флиунтец Тимон выразился о нем:

Но самым близким человеком к Периклу, главным образом внушившим ему благородную гордость и стремление к прекрасному, что ставило его выше обыкновенного демагога, вообще оказавшим на него хорошее влияние, облагородившим его характер, был клазоменец Анаксагор. Современники его прозвали Умом, быть может, вследствие его больших способностей к изучению природы или же потому, что он первым стал считать создание вселенной не случайностью или необходимостью, но делом Ума чистого, не смешанного ни с чем, Ума, который отделил однородные частицы, раньше смешанные между собой.

IV. ПЕРИКЛ глубоко уважал Анаксагора. Через него он познакомился с так называемой «метеорологией», или «метарзиолесхией», и вероятно, заимствовал у него не только возвышенность чувств, чистоту речи, чуждой всяких грубых и неприличных острот, но и серьезное, несмеющееся выражение лица, ровную походку, умение спокойно держать себя в отношении костюма во время самых патетических мест в речи, спокойную манеру говорить и т. д. – все, что заставляло удивляться в нем. Когда, например, его бранил и оскорблял в продолжение целого дня какой-то наглец и грубиян, он оставался на площади, не говоря ни слова и занимаясь делами, не терпящими отлагательства, вечером же спокойно отправился домой. Наглец не отставал от него и продолжал осыпать его всевозможными ругательствами. В дверях Перикл велел одному из рабов взять факел – было уже темно – и проводить наглеца до дому.

Трагик Ион говорит, однако, что Перикл был резок в обращении с другими и страшно горд и что высокомерие было соединено в нем с глубоким пренебрежением и презрением к окружающим, между тем как от Кимона он в восторге за его вежливость, любезность и лоск в обращении. Оставим в покое Иона, по мнению которого добродетель, как и трагедия, должна иметь непременно и сатирическую драму. Кто объяснял серьезность Перикла его честолюбивым и гордым характером, тем Зенон советовал самим быть честолюбивыми – по его мнению, одно подражание прекрасному незаметно, нечувствительное становится для нас страстью, обращается в привычку.

V. ОБЩЕСТВО Анаксагора принесло Периклу пользу не только в этом отношении – он стал выше суеверия, происходящего от изумления, которое производят явления природы на тех, кто не умеет объяснить их. Благодаря своему невежеству они боятся сверхъестественных явлений, дрожат перед ними, тогда как изучение тайн природы освобождает от мучительного, болезненного суеверия, заменяя его верой в Бога, соединенной с уверенностью в себе и надеждами на лучшее.

Говорят, Периклу принесли однажды из имения баранью голову с одним рогом. Прорицатель Лампон заметил, что рог тверд, крепок и выходит из середины головы, и объявил, что из двух главных политических партий в городе – партий Фукидида и Перикла – власть перейдет к той, у которой случилось чудо. Но Анаксагор разрубил голову и доказал, что мозг не наполнял всего черепа, но принял остроконечную форму яйца и из всего вместилища сгустился у корня рога. Присутствовавшие стали с тех пор смотреть с уважением на Анаксагора, а немного спустя, когда влияние Фукидида было уничтожено и государственная власть перешла всецело в руки Перикла, – и на Лампона.

По моему мнению, и философ, и прорицатель были правы: первый понял причину, другой – цель явления. Один желал объяснить, отчего и как оно произошло, другой – предсказать, для чего оно имело место и что значит. Кто говорит, что значение предзнаменования уничтожается вместе с объяснением его причины, не понимает, что заодно с явлениями природы он отвергает и значение искусственных явлений – ударов в диск, света маяка, тени, отбрасываемой стрелкой солнечных часов: каждое из этих явлений имеет свою причину и цель. Но рассматривание этого вопроса не входит, конечно, в рамки моего сочинения.

VI. В МОЛОДОСТИ Перикл дрожал перед народом: лицом он походил на тирана Писистрата. Его приятный голос, стройная и быстрая речь, когда он разговаривал с другими, сильно пугали стариков, напоминая им тирана. Затем его богатство, его аристократическое происхождение и дружба с людьми, пользовавшимися огромным влиянием, заставляли его бояться остракизма, вследствие чего он не принимал участия в политике, зато на войне отличался храбростью и презрением к опасностям. Аристид умер; Фемистокл был изгнан; Кимон в качестве полководца должен был находиться большей частью вне пределов Греции. Тогда на политическое поприще выступает Перикл и становится на сторону простого народа, бедняков, но не на сторону богатой аристократии, хотя по рождению мог всего менее быть демократом. Он принял сторону народа, ища у него защиты и средств для борьбы с противниками, вероятно, из опасения навлечь на себя подозрение в стремлении к тирании и видя, что Кимон дружил с аристократией и пользовался большим уважением со стороны высших классов.

Образ его жизни с тех пор переменился: теперь он знал в городе одну улицу – ту, которая вела на площадь, к зданию Совета. Он перестал принимать приглашения на обеды, отказался от всяких удовольствий подобного рода и от общества. Во все время своего продолжительного управления государством он не был на обеде ни у кого из друзей, кроме как на свадьбе своего родственника, Эвриптолема, да и то немедленно удалился, лишь только начались возлияния богам. Действительно, в приятельской беседе нельзя никак остаться серьезным; трудно сохранить в обществе напускную важность, между тем как истинная добродетель тем прекраснее, чем всего виднее, и хороший человек может всего сильнее приобрести себе уважение не со стороны посторонних, а своей частной жизнью – со стороны друзей.

Перикл старался не говорить часто с народом, не желал надоедать ему: он говорил с ним по временам. Он обращался к народу за советом о всяком деле и не всегда присутствовал в Народном собрании; он, по выражению Критолая, «как триера „Саламиния“», давал возможность видеть себя только в важных случаях, в других же управлял, прибегая к помощи друзей и ораторов. Одним из них был, говорят, Эфиальт, ограничивший влияние ареопага и давший возможность гражданам «пить вволю чистое вино свободы», как отзывается о нем Платон, вследствие чего народ, по выражению комиков, «как упрямая лошадь, не хотел больше слушаться узды и стал кусать Эвбею и кидаться на другие острова».

VII. НО ПЕРИКЛ видел в красноречии своего рода музыкальный инструмент и пользовался им в жизни для приведения в исполнение своих широких планов, часто брал в пример Анаксагора и, соединяя красноречие со знанием природы, как бы сильнее закалил его. Способный от природы, он получил из знакомства с ней глубокое понимание предмета и дар убеждать других; как говорит о нем гениальный Платон, он извлек из этого пользу для своего красноречия и оставил благодаря ему всех далеко позади себя. Потому-то, говорят, и дано ему его известное прозвище, хотя некоторые думают, что Олимпийцем назвали его потому, что он украсил город, или оттого, что выказал энергию как во время войны, так и во время мира. Но вероятнее всего, что эта честь выпала на его долю по многим причинам. Однако из произведений современных ему комиков, часто нападавших на него и серьезно, и в шутку, видно, что прозвище Олимпиец он получил, главным образом, за свои ораторские способности. Он, по их словам, мечет гром и молнии, когда говорит с народом, или «на языке у него страшная молния». Указывают также на шутливый отзыв Фукидида, сына Мелесия, о силе красноречия Перикла. Фукидид был сторонником аристократии и очень долгое время считался политическим противником Перикла. Когда царь спартанский, Архидам, спросил у него, кто более искусный оратор, он или Перикл, тот ответил: «Если я одержу над ним верх, он говорит, что еще не побежден окончательно, убеждает в этом окружающих и склоняет их на свою сторону».

VIII. НО САМ ПЕРИКЛ был очень осторожен в словах. Подходя к ораторской кафедре, он всегда молил богов, чтобы против его желания не вырвалось у него ни одно лишнее слово. Решения Народного собрания – единственное, что осталось после него письменного. Вообще, после него дошло мало метких выражений. Приведем некоторые из них. Он советовал, например, завоевать Эгину, «гной на глазу Пирея». В другой раз он сказал, что уже видит, как «несется война со стороны Пелопоннеса». Когда однажды Софокл, бывший вместе с ним стратегом в морском походе, отзывался с восторгом об одном красивом мальчике, Перикл заметил: «У стратега, Софокл, должны быть чисты не только руки, но и зрение». Стесимброт рассказывает, что, произнося с кафедры надгробное слово в честь павших на войне с самосцами, он сказал, что «теперь они бессмертны, как боги: мы не видим самих богов, но заключаем об их бессмертии по тем почестям, которые им оказывают, и по благодеяниям, которые они посылают нам; то же можно сказать и про положивших свой живот за отечество».

IX. ФУКИДИД называет правление Перикла аристократическим в том смысле, что на словах оно было демократическим, но на деле власть была в руках аристократа. Многие другие говорят, что он первым стал раздавать клерухии, плату для входа в театр и жалованье за исполнение различного рода должностей; что этим развратил народ и что последний вследствие его политики из скромного и трудолюбивого сделался расточительным и неумеренным. Причину этой перемены каждый может объяснить себе из самого положения дел.

Выступая политическим противником Кимона, Перикл заискивал сперва, как я заметил выше, перед народом. Он уступал своему сопернику в богатстве, в денежных средствах, благодаря чему тот привлекал на свою сторону бедняков, ежедневно приказывая готовить для бедных афинян обеды, одевая стариков и разбирая заборы в своих садах, чтобы желающие могли есть фрукты. Перикл был побежден своим соперником-демагогом и решил раздавать общественные деньги, по совету Дамонида, гражданина дема Эи, как говорит Аристотель. Вскоре ему удалось привлечь народ на свою сторону: раздачей денег для платы за вход в театр, жалованьем за исполнение обязанностей судей, за службу в войске и другими наградами он подкупил народ в свою пользу и воспользовался им как орудием в борьбе с ареопагом, членом которого он не был, так как не носил ни звания архонта, ни тесмотета, ни базилевса, ни полемарха. Архонты всегда избирались по жребию; в число членов ареопага вступали лица безукоризненной нравственности после предварительного испытания. Когда Перикл приобрел влияние в народе, он так сильно ограничил власть ареопага, что, по предложению Эфиальта, из его ведения была почти совершенно изъята судейская власть. Кимон был изгнан посредством остракизма за свою приверженность к спартанским порядкам и ненависть к демократии, между тем как считался первым богачом и аристократом, одержал блестящие победы над персами, доставил родному городу огромные денежные средства и добычу, о чем я имел случай говорить в его биографии! Вот каким сильным влиянием пользовался Перикл в народных массах.

X. ПО ЗАКОНУ изгнание остракизмом продолжалось десять лет. Срок этот еще не кончился, когда спартанцы с сильным войском вторглись в танагрский округ. Афиняне тотчас же выступили против них. Кимон вернулся из изгнания и вооруженным вступил в ряды своей фалы, желая смыть с себя подозрение в приверженности к Спарте своим участием в опасностях вместе с согражданами. Усилиями друзей Перикла он был удален как «изгнанник». Потому-то, вероятно, Перикл и дрался в сражении с отчаянной храбростью и, не щадя себя, отличился перед всеми. В битве пали и все сторонники Кимона, обвиняемые Периклом в любви к Спарте. Афинянами овладело сильное раскаяние. Они хотели видеть Кимона. Разбитые на границах Аттики, они ждали летом опасной войны. Узнав об этом, Перикл решил немедленно исполнить желание народа и лично предложил вернуть изгнанника, который по возвращении заключил мир между находившимися в войне государствами: насколько спартанцы ненавидели Перикла и прочих демагогов, настолько любили Кимона. Другие говорят, что Перикл внес предложение о возвращении Кимона тогда только, когда последний вошел с ним в тайное соглашение через посредничество своей сестры, Эльпиники: Кимон должен был отплыть с двумястами кораблей и, приняв начальство вне пределов государства, опустошать владения персидского царя, Перикл – управлять городом. Рассказывают, что и прежде Эльпиника умела сделать Перикла снисходительнее по отношению к Кимону во время уголовного процесса последнего. Перикл был назначен Народным собранием одним из обвинителей. Эльпиника пришла к нему и стала просить за брата. Перикл улыбнулся в ответ и сказал: «Стара, стара ты, Эльпиника, а берешься за такие дела». Тем не менее он говорил на суде один только раз, чтобы исполнить возложенное на него поручение, и ушел, сделав Кимону вреда меньше, чем остальные представители обвинения.

Можно ли после этого верить Идоменею, обвиняющему Перикла в предательском убийстве демагога Эфиальта, своего друга и политического сторонника, – из ревности, из зависти к его славе? Не знаю, какими источниками пользовался он в данном случае, изливая своего рода желчь на человека, в общем конечно, не безупречного нравственно, все же слишком честного и благородного для того, чтобы в нем могла иметь место такая жестокая, зверская страсть. Эфиальта боялись олигархи. Он не оказывал никакого снисхождения при даче магистратами отчета о судебном преследовании лиц, виновных в оскорблении народа, вследствие чего его враги покушались на его жизнь, пока его не убил тайно танагрец Аристодик, если верить Аристотелю. Кимон умер во время похода на Кипр.

XI. ВИДЯ, что Перикл успел приобрести огромное влияние и сделаться первым из граждан, аристократы задались тем не менее целью выставить ему противником кого-либо из граждан, чтобы он ограничил его власть, не дав ей перейти в тиранию. Соперника ему они нашли в лице Фукидида, принадлежавшего к числу граждан алопекского дема, человека умного, родственника Кимона. Как полководец, он уступал Кимону, зато лучше его умел говорить с народом и был выше его как государственный человек. Он занимался исключительно внутренней политикой, вступил с Периклом в борьбу на ораторской кафедре и вскоре установил равновесие между партиями. Он не хотел, чтобы аристократы смешивались по-прежнему с народом и терялись в толпе, поступаясь правами рождения, – он отделил их, образовал из них одно целое, увеличил их значение, перетянул, если можно так выразиться, весы на их сторону. Дело в том, что уже с самого начала между гражданами существовала тайная рознь, как незаметная трещина в железе; рознь эта выражалась в существовании партий демократической и аристократической. Борьба и честолюбивые замыслы названных лиц нанесли государству глубокую рану и привели к образованию партий демократической и олигархической. Вот почему, главным образом, в то время Перикл дал народу волю и стал заискивать перед ним, постоянно обращая внимание на то, чтобы возможно чаще делать праздники гражданам, угощать их за счет казаны, устраивать торжественные процессии, стараясь развлекать народ негрубыми удовольствиями. Ежегодно он высылал в море шестьдесят триер. Их многочисленных гребцов составляли граждане, служившие на жалованье восемь месяцев и упражнявшиеся вместе с тем в морском деле. Затем он отправил тысячу колонистов в Херсонес, пятьсот – на Накс, двести пятьдесят – на Андр, тысячу – во Фракию, на границы владений бизальтов, других – в Италию для заселения Сибарида, переименованного в Турий. Этими мерами он старался очистить город от ленивой и беспокойной вследствие праздности черни и в то же время облегчить положение неимущих классов народа, причем желал, чтобы соседство колонистов пугало союзников и чтобы, находясь под надзором, последние не думали об отпадении.