Жизнеописания
XXIV. РИМЛЯНЕ оказали Фабию блестящие почести. Между прочим, они избрали консулом его сына, Фабия. Вступив в отправление должности, он занимался однажды некоторыми делами, имевшими отношение к войне. Отец – быть может, от старости или же из желания испытать сына – сел на лошадь и стал пробираться к нему сквозь окружавшую его толпу. Заметив его издали, молодой человек не вытерпел и, послав ликтора, приказал отцу, если он желает переговорить с консулом, сойти с лошади и подойти к нему пешком. Его поступок произвел на окружающих неприятное впечатление. Все молча взглянули на Фабия, считая его славу оскорбленной. Но он тотчас спрыгнул с лошади, подбежал к сыну и, сжимая его в своих объятиях и целуя, сказал: «Сын мой, ты прекрасно думаешь и делаешь – ты сознаешь, кем повелеваешь и как велика власть, которою ты облечен. Таким-то образом мы и наши предки возвеличили Рим: отечество было всегда для нас дороже наших родителей и детей». Действительно, говорят, прадед Фабия достиг в Риме высших почестей и влияния, – он был пять раз консулом и праздновал самые блестящие триумфы в самых больших войнах. В звании легата он отправился в поход вместе со своим сыном, консулом, когда же сын, получив триумф, въезжал в город на колеснице, запряженной в четверку лошадей, отец провожал его вместе с другими верхом, но он гордился тем, что он, имевший власть над своим сыном и носивший прозвище величайшего из граждан, Максима, подчинил себя закону и власти должностного лица. Он, впрочем, заслуживает удивления не одним только этим своим поступком. Что же касается нашего Фабия, он пережил сына, но перенес это горе мужественно, как умный человек и добрый отец. Он сам сказал на форуме надгробную речь, которую произносят родственники усопших, и роздал ее списки.
XXV. КОРНЕЛИЙ Сципион, отправленный в Испанию, очистил ее от карфагенян, разбив их в нескольких сражениях. Он покорил много народов, завоевал большие города и, внесши в римскую государственную казну огромные суммы, приобрел себе любовь и известность, какой не имел никто. Когда его выбрали консулом, он заметил, что народ требует и ждет от него выдающегося подвига. Считая борьбу с Ганнибалом в Италии чем-то слишком старым, отжившим свой век, он решил немедленно перенести войну в Африку, в самый Карфаген, и опустошать его, наводнив войсками. Он употреблял все меры, чтобы получить согласие Народного собрания. Фабий страшно боялся за родной город, – по его мнению, молодой безумец мог вовлечь его в непоправимые, самые ужасные несчастия, поэтому старался и словом, и делом, чтобы граждане не дали своего согласия. Ему удалось склонить на свою сторону сенат; но народ думал, что Фабий выступает противником Сципиона из зависти к его успехам; что он боится, как бы последний не совершил какого-либо великого, блестящего подвига и совершенно не кончил войну или же, перенесши ее из пределов Италии, не доказал, что Фабий, не кончивший войны, хотя вел ее долгое время, действовал вяло и лениво. Сперва, вероятно, Фабий боролся с ним, верный своему крайне осторожному, спокойному характеру, – он боялся угрожавшей республике страшной опасности. Но мало-помалу, постепенно, им овладело в борьбе с увеличивавшимся влиянием Сципиона честолюбие – он дошел до того, что стал уговаривать товарища Сципиона по консульству, Красса, не уступать ему начальства над войсками, отказать ему в повиновении и в случае необходимости самому переправиться в Карфаген. Он не позволил даже выдать денег на военные расходы. Сципиону пришлось доставать их самому. Они стали поступать к нему от этрусских городов, расположенных к нему лично. Красс остался дома, частью потому, что был не воинственного, а мирного характера, частью потому, что он занимал должность верховного жреца.
XXVI. ТОГДА Фабий избрал для борьбы со Сципионом другое средство. Он старался помешать желавшим отправиться в поход с ним молодым людям и удерживал их, крича в сенате и Народном собрании, что Сципион бежит от Ганнибала не один, – он уводит с собой из Италии на кораблях остаток вооруженных сил республики, прельщая молодежь ложными надеждами, убеждает их бросить отцов, матерей, жен и родной город, у ворот которого стоит торжествующий и непобедимый враг. Своими речами он действительно навел на римлян страх. В Народном собрании было решено, чтобы он взял с собою лишь сицилийские войска и триста верных ему солдат, служивших в Испании. Казалось, до сих пор Фабий как политический деятель оставался верен своему характеру. Сципион высадился в Африке. Вскоре в Риме разнесся слух о его блестящих подвигах и делах, которыми он мог гордиться благодаря их огромному значению и славе. Богатая добыча и пленный нумидийский царь служили подтверждением этого слуха. В одно время было сожжено два неприятельских лагеря; в пламени нашли себе гибель много людей, а также оружия и лошадей. Из Карфагена были отправлены к Ганнибалу послы, которые звали его к себе и просили оставить напрасные надежды и спешить на помощь соотечественникам. В Риме только и разговоров было, что о победах Сципиона. Тогда Фабий предложил послать Сципиону преемника. Он не мог привести в данном случае ни одного предлога, кроме известного изречения: «Опасно доверять удаче одного человека дела огромной важности – редко счастье долго улыбается одному и тому же». Его слова произвели на народ крайне неприятное впечатление: одни сочли его брюзгой и завистником, другие – потерявшим от старости всякую смелость, ни на что не надеявшимся и боявшимся Ганнибала больше, нежели он заслуживал. Даже тогда, когда Сципион отплыл с войсками из Италии, радость и надежды сограждан не были невозмутимы или непоколебимы, – Фабий говорил, что теперь государство быстрыми шагами идет навстречу величайшей опасности; что дела его шатки: в Африке Ганнибал, защищая самый Карфаген, нападет на них с удвоенною яростью; Сципиону придется сражаться с войсками, которые дымятся еще кровью многих высших сановников республики – диктаторов и консулов. Вследствие этого его слова снова привели граждан в смущение: они думали, что, хотя война и была перенесена в Африку, тем не менее опасность подошла к Риму ближе прежнего.
XXVII. ВСКОРЕ, однако, Сципион разбил наголову самого Ганнибала. Он смирил гордый Карфаген, который лежал в прахе у его ног, возбудил в сердцах сограждан радость, превышавшую все их ожидания, и действительно восстановил их власть,
потрясенную грозною бурей.Фабий Максим не дожил до конца войны; он не слыхал о поражении Ганнибала, как не видел и высокого, прочного счастья, выпавшего на долю его родины. Он захворал тогда, когда Ганнибал покидал Италию, и умер.
Эпаминонда фиванцы похоронили на счет государства потому, что он до самой смерти оставался бедняком, – когда он умер, у него в доме нашли один железный вертел, – но Фабия римляне схоронили не на общественный счет, нет, каждый из них принес лично от себя по самой мелкой монете – не для того, чтобы помочь его бедности, а для того, чтобы похоронить его как «отца народа». Таким образом, смерть его была достойна тех почестей и той славы, которою он пользовался при жизни.
[Сопоставление]
XXVIII (I). ВОТ ЧТО говорит история о жизни этих великих людей. Так как оба они несколько раз выказали себя как талантливые государственные люди и полководцы, то, говоря о них как о полководцах, заметим прежде всего следующее. Перикл управлял народом, который находился в периоде процветания, был велик сам по себе и стоял на вершине политического могущества, поэтому его удачи, его успехи можно объяснить тем счастливым положением, в котором находилось общество, и силой государства. Фабий, напротив, вступил в управление делами в самое отчаянное и бедственное для государства время; он не мог своей политикой дать ему возможность упрочить свое счастье, зато улучшил его положение. Благодаря подвигам Кимона, победам Миронида и Леократа и многочисленным и важным успехам Толмида, Перикл получил в свое управление город, скорей, для того, чтобы совершать, в нем празднества и торжественные процессии, нежели сделать приобретения на войне или охранять его. Фабий видел много раз, как обращались в бегство римляне, видел их поражения; перед его глазами было убито, лишилось жизни множество консулов и преторов; он видел озера, равнины и леса, полные трупов солдат, или реки, которые до самого моря текли кровью убитых. Он один своею твердостью и мужеством не допустил государство до падения, но, поддерживая его, не позволил ему погибнуть окончательно из-за ошибок своих предшественников. Но, быть может, управлять государством, граждане которого пали духом вследствие несчастий, которые готовы слушаться в силу необходимости голоса благоразумного человека, не так трудно, как трудно обуздать гордость и своеволие народа, хваставшегося своими удачами, надменного. Между тем при таком настроении общества и вступил Перикл в управление Афинами. Тем не менее многочисленность страшных несчастий, обрушившихся в то время на римлян, доказала, каким железным характером обладал и как велик был человек, который не испугался ничего и не отказался от своих планов.
XXIX (II). ПОКОРЕНИЮ Периклом Самоса можно противопоставить взятие Тарента, Эвбеи – покорение городов Кампании: лишь Капуя была взята консулами Фульвием и Аппием. В открытом поле Фабий, если не ошибаюсь, не одержал ни одной победы, кроме той, за которую получил первый триумф; но Перикл одержал девять побед над неприятелями на море и суше. Тем не менее мы не знаем, чтобы Перикл сделал что-либо подобное тому, что сделал Фабий, вырвавший из рук Ганнибала Минуция и спасший целое римское войско. Его поступок заслуживает похвалы; он говорит как о его храбрости, так и о благоразумии и благородстве; но с другой стороны, мы не видим, чтобы Перикл сделал ошибку, какую сделал Фабий, обманутый Ганнибаловой хитростью с быками. Фабий запер в узком проходе неприятеля, который зашел туда добровольно, случайно, и дал ему возможность уйти оттуда ночью, вследствие чего на рассвете Ганнибал пробился силою, предупредив его, медлившего, и разбил того, кто раньше запер его.
Если хороший полководец должен пользоваться не только настоящим, но и здраво судить о будущем, то война, которую вели афиняне, кончилась так, как предвидел это и заранее говорил им Перикл. Их обширные планы погубили их войска. Напротив, римляне, послав Сципиона против карфагенян, несмотря на доводы Фабия, покорили все не вследствие каких-либо случайностей, но благодаря уму и храбрости полководца, наголову разбившего неприятеля. Таким образом, несчастья, выпавшие на долю отечества одного, доказали справедливость его мнения, счастье родины другого доказало, что он ошибся во всем. Если полководец попадает в беду неожиданно или же упускает удобную минуту из-за своей недоверчивости, он одинаково ошибается. Мне кажется, и дерзость и робость имеют один источник – неосведомленность. Этим я кончаю говорить о них как о полководцах.
ХХХ (III). ЧТО ЖЕ касается управления ими государством, то Перикла жестоко обвиняют в том, что он начал Пелопоннесскую войну, – его называют виновником ее, так как он не хотел уступить спартанцам. Но, мне кажется, и Фабий Максим не уступил бы карфагенянам ни в чем и великодушно подверг бы себя опасности в борьбе за первенство государства. Мягкость и снисходительность Фабия по отношению к Минуцию дают повод упрекнуть Перикла в преследовании Кимона и Фукидида, людей честных, сторонников аристократии, изгнанных им посредством остракизма. Но сила и власть Перикла были выше, чем у Фабия. Он не позволил ни одному из стратегов нанести государству вред; только Толмид, вырвавшийся, ускользнувший из-под его надзора, был разбит во время своего похода на Беотию – все прочие повиновались его приказаниям и следовали его совету благодаря его огромному влиянию на ход государственных дел. Напротив, Фабий, оставаясь осторожным лично и не впадая в ошибки, уступает ему в том отношении, что не мог удерживать от ошибок других: римляне не испытали бы ужасных несчастий, если б Фабий пользовался у них таким же влиянием, каким пользовался у афинян Перикл.
Оба они выказали свою великую душу своим бескорыстием: один не принял денег от тех, кто предлагал их ему, другой продал свою собственность и оказал огромную услугу тем, кто в ней нуждался, выкупив пленных на свои собственные средства, хотя расход его и не был велик – около шести талантов на греческие деньги. Трудно, конечно, перечислить, сколько раз представлялся Периклу случай обогатиться за счет союзников и царей, воспользовавшись своим влиянием, тем не менее он не принял ничего, руки его остались вполне чисты. Что же касается огромных храмов и великолепных публичных зданий, которыми Перикл украсил Афины, то ни одна из всех, взятых вместе, общественных построек Рима до Цезарей не может выдержать с ними никакого сравнения, – их пышность и великолепие дают им безусловное право на первое место.
Гай Марций Кориолан и Алкивиад
Гай Марций Кориолан
I. РИМСКИЙ патрицианский дом Марциев насчитывает среди своих членов многих знаменитых людей, между прочим Анка Марция, внука Нумы, наследовавшего престол после Тулла Гостилия. К роду Марциев принадлежат также Публий и Квинт, которым Рим обязан устройством водопровода, снабжавшего его в изобилии прекрасною водою, далее, Цензорин, дважды избранный римским народом в цензоры и затем убедивший принять его предложенный им закон, запрещавший кому-либо дважды носить это звание.
Гай Марций, жизнеописание которого мы предлагаем, был после смерти своего отца воспитан вдовою-матерью, причем доказал, что сиротство, несмотря на множество соединенных с ним неприятностей, не мешает сделаться честным человеком и лишь дурные люди бранят его и жалуются на отсутствие за ними надзора как на причину своей нравственной испорченности. С другой стороны, он же дал возможность убедиться в справедливости мнения тех, кто думает, что задатки благородного и доброго при отсутствии воспитания вместе с хорошим дают много дурного, как и плодородная почва, лишенная обработки. Его во всех отношениях сильный, могучий ум внушал ему горячее и пылкое стремление к прекрасному; но его страшная вспыльчивость и не знавшая меры гневливость делали его человеком, с которым другим было трудно жить в мире. С удивлением смотрели на его равнодушие к чувственным наслаждениям и деньгам, на его любовь к труду, его, как выражались, умеренность, справедливость и мужество и не любили его вмешательства в государственные дела из-за неприятного нрава его и олигархических замашек. Действительно, высшее благо, которое человек получает от муз, состоит в том, что образование и воспитание облагораживают его характер; благодаря им его ум приучается к умеренности и освобождается от излишеств.
В общем, в тогдашнем Риме из подвигов всего выше ценились подвиги на войне, в походе. Это видно из того, что понятия «добродетель» и «храбрость» выражаются по-латыни одним и тем же словом и что отдельное слово для обозначения понятия о храбрости сделалось общим именем для обозначения добродетели.
II. МАРЦИЙ более всего любил военное дело и уже в ранней юности стал учиться владеть оружием. Считая благоприобретенное оружие бесполезным для тех, кто не старается научиться владеть природным, умело обращаться с естественным, он готовил свое тело ко всякого рода борьбе, вследствие чего превосходно бегал, в схватках же и сражениях на войне обнаруживал силу, с которой было нельзя справиться. Кто спорил с ним относительно твердости и мужества и признавал себя побежденным, объяснял причину своей неудачи непреодолимой силой его тела, способного переносить любые тяготы.
III. ЕЩЕ мальчиком он в первый раз принял участие в походе, когда лишенный престола прежний римский царь, Тарквиний, после многих битв и поражений решился в последний раз испытать счастье. К нему присоединилась большая часть латинцев; под его знамена стеклось много и других италийских народов, которые двинулись на Рим не столько из желания оказать любезность царю, сколько из страха и зависти к возраставшему могуществу Рима с целью уничтожить его. В этом сражении, в то время когда участь его оставалась нерешенной, Марций, геройски сражавшийся на глазах диктатора, заметил, что один из римлян упал. Он не оставил его без помощи, но стал перед ним и, прикрывая его, убил нападавшего неприятельского солдата. Когда одержана была победа, Марций одним из первых получил в награду от полководца дубовый венок: по закону этот венок давали тем, кто спасал на войне своего согражданина. Быть может, дубу оказывается предпочтение из уважения к аркадцам, названным оракулом «поедающими желуди», или потому, что солдаты могут везде найти дуб скоро и легко, или же потому, что дубовый венок, посвященный Юпитеру – покровителю городов, считается достойною наградой за спасение гражданина. Далее, из всех диких деревьев дуб приносит лучшие плоды, из садовых – самое крепкое. Из его желудей не только пекли хлеб, но он давал также мед для питья; наконец, он давал возможность есть мясо животных и птиц, доставляя птичий клей, одно из орудий охоты.
По преданию, в том сражении явились и Диоскуры. Тотчас после битвы они на взмыленных конях показались на форуме и объявили о победе на том месте, где в настоящее время им выстроен у источника храм. На этом основании и день победы, июльские иды, посвящен Диоскурам.
IV. НАГРАДЫ и отличия, полученные молодыми людьми, производят, кажется, различное действие. Если они получены слишком рано, они гасят в душах поверхностно-честолюбивых всякую жажду славы, скоро удовлетворяют эту жажду и производят в них пресыщение; но на души стойкие, мужественные награды действуют ободряющим образом; они отличают их перед другими и, как ветер, несут к тому, что считается прекрасным. Они думают, что получили не награду, но сами дали залог и стыдятся изменить своей славе и не заявить о себе еще более подобного же рода подвигами.
Так было с Марцием. Он видел себе соперника в храбрости в самом себе и, желая всегда превосходить себя самого в подвигах, к славным делам прибавил новые дела, к прежней добыче на войне – новую добычу, в результате о наградах ему прежние его начальники всегда спорили с новыми и старались превзойти в отношении наград ему один другого. В то время римляне вели много войн, сражения происходили очень часто; но Марций не возвращался ни из одного из них без венка или какой-либо другой награды. Другие молодые люди старались показать себя храбрыми из желания прославиться; он жаждал славы, чтобы порадовать мать, чтобы она слышала, как его хвалили, видела с венком на голове и, обнимая его, плакала от радости – вот что было в его глазах высшею славой и величайшим блаженством! Такими же чувствами был, говорят, одушевлен и Эпаминонд: он считал высшим счастьем для себе, что отцу и матери его удалось еще при жизни видеть его полководцем и слышать о победе, одержанной им при Левктрах. Но ему выпала завидная доля видеть, что и отец, и мать его делят его радость, его успехи, тогда как у Марция была в живых одна мать. Он считал долгом оказывать ей и то уважение, которое обязан был оказывать отцу. Вот почему он не уставал радовать и чтить свою Волумнию. Он даже женился по ее желанию и выбору и, когда уже сделался отцом, все-таки жил вместе с матерью.
V. ОН УСПЕЛ приобрести себе большую известность и влияние своими подвигами на войне, когда сенат, защищая богатых, восстановил против себя народ, который считал себя страшно угнетенным многочисленными притеснениями со стороны ростовщиков. У кого было состояние средней руки, лишались всего, закладывая его, или посредством аукциона; у кого же не было ничего, тех тащили в тюрьмы, несмотря на их многочисленные раны и лишения, которым они подвергались в походах за отечество, в особенности в последнем – против сабинцев. В то время богатые объявили, что требования их будут умереннее, и по решению сената консул Маний Валерий должен был поручиться в этом. Народ дрался геройски и разбил неприятеля; но ростовщики нисколько не стали снисходительнее, сенат же делал вид, что забыл данное им обещание, и равнодушно смотрел, как они тащили должников в тюрьму или брали в кабалу. Столица волновалась; в ней собирались опасные сборища. В это время неприятели, заметившие несогласие среди народа, вторглись в римские владения и опустошили их огнем и мечом. Консулы призывали под знамена всех способных носить оружие; но никто не откликнулся на их зов. Тогда мнения магистратов разделились. Некоторые советовали уступить бедным и применять законы к ним не во всей строгости, другие не соглашались с ними. В числе последних был и Марций. По его мнению, главною причиной волнений были не денежные дела, но дерзость и наглость черни; поэтому он советовал сенаторам, если у них есть ум, прекратить, уничтожить попытки нарушить законы в их самом начале.
VI. ОТНОСИТЕЛЬНО этого сенат в короткое время имел несколько заседаний, но не принял окончательного решения. Тогда бедняки неожиданно собрались вместе и, советуя один другому не падать духом, вышли из города, и, заняв нынешнюю Священную гору, расположились стоянкой на берегу реки Аниена. Они не производили никаких насилий и не поднимали знамени бунта – они кричали только, что, собственно, богачи давно выгнали их из города; что Италия везде даст им воздух, воду и место для могилы и что, живя в Риме, они ничего иного и не получали в награду за то, что сражались за богачей. Испуганный этим сенат отправил к ним в качестве послов старших и самых мягких по характеру и расположенных к народу своих членов. Первым стал говорить Менений Агриппа. Он обращался к народу с горячими просьбами, много и смело говорил в защиту сената и кончил свою речь известною басней. Однажды, сказал он, все члены человеческого тела восстали против желудка. Они обвиняли его в том, что один он из всего тела ничего не делает, сидит в нем без всякой пользы, между тем как другие, для угождения его прихотям, страшно трудятся. Но желудок смеялся над их глупостью: они не понимали того, что, если в него и идет вся пища, все же он отдает ее назад и делит между остальными членами. «Так поступает, граждане, по отношению к вам и сенат, – закончил Агриппа, – в нем имеют начало планы и решения, которые он приводит в исполнение с надлежащею заботливостью и которые приносят доброе и полезное каждому из вас».
VII. ЕГО речь расположила народ к миру. Народ потребовал от сената право выбирать пятерых лиц для защиты беспомощных граждан, нынешних народных трибунов, и добился этого права. Первыми трибунами избраны были предводители недовольных – Юний Брут и Сициний Беллут. Когда в городе восстановилось спокойствие, народ немедленно взялся за оружие и охотно отправился в поход вместе со своими начальниками. Лично Марций был недоволен победою народа и уступками знати и видел, кроме того, что его мнение разделяют и многие другие патриции, тем не менее советовал им не уступать народу в войне за отечество и отличаться перед народом более своею доблестью, нежели влиянием.
VIII. В ЭТО ВРЕМЯ римляне вели войну с вольсками. Из их городов большею в сравнении с другими известностью пользовались Кориолы. Когда войска консула Коминия окружили его, остальные вольски в страхе отовсюду пошли к нему на выручку, чтобы дать под стенами города сражение и напасть на римлян с двух сторон. Коминий разделил свое войско – сам двинулся против вольсков, желавших заставить его снять осаду, вести же последнюю поручил храбрейшему из римлян, Титу Ларцию. Кориоланцы, относясь с презрением к оставшимся неприятельским войскам, сделали вылазку. В сражении им сперва удалось разбить римлян и заставить их укрыться в лагере; но Марций выбежал оттуда с кучкой солдат, убил первых попавшихся ему неприятелей, остановил наступление других и стал громким голосом звать римлян вторично принять участие в сражении. В нем было все, что требует от солдата Катон, – не только рука, наносившая тяжелые удары, но и громкий голос и взгляд, наводившие ужас на неприятеля, обращавшие его в бегство. Когда вокруг него стали сбираться солдаты и их набралось много, враги в страхе начали отступать. Марцию этого было мало – он стал преследовать их и гнал их, уже обратившихся в дикое бегство, до самых городских ворот. Заметив, что римляне прекратили преследование, – стрелы градом сыпались на них со стен, смелая же мысль ворваться вместе с беглецами в город, наполненный неприятельскими войсками, не могла прийти в голову никому, – Марций сам остановился и стал звать римлян, ободрял их и кричал, что, по счастливой случайности, ворота города открыты, скорей, для преследователей, чем для беглецов. Идти за ним решились только немногие. Он пробился сквозь толпы неприятелей, бросился к воротам и ворвался в город вместе с беглецами. Вначале он нигде не встретил сопротивления: никто не посмел выступить ему навстречу; но, когда затем враги заметили, что римлян в городе очень немного, они сбежались и вступили в сражение. И римляне, и неприятели смешались. Тогда-то Марций выказал, говорят, в сражении в самом городе чудеса храбрости – в этом бою узнали его сильную руку, быстроту ног и смелую душу: он побеждал всех, на кого ни нападал. Одних противников он прогнал в самые отдаленные части города, других заставил сдаться, сложить оружие и тем дал Ларцию полную возможность ввести в город находившиеся в лагере римские войска.