Хроники Энвара

Меня очень заинтересовал автор этой книги, но, к удивлению, ни на обложке, ни внутри книги автор не указывался. Я решил спросить у продавца и быстро побежал обратно к книжной лавке. Когда я подбежал к лавке, он уже закрывал дверь. Я подошел к нему и с ходу выпалил свой вопрос: «Извините! Не могли бы вы сказать, кто автор этой книги?» Он улыбнулся и произнес: «Я ждал тебя. Думал, ты уже не придешь. Позволь угостить тебя чаем и рассказать историю профессора Айрона Морса». Он открыл дверь и пригласил меня войти. Мы зашли внутрь. Он жестом пригласил меня сесть за маленький столик, на котором тускло горела лампа и стоял самовар. Мы сели, и он, наливая ароматный чай в старинные, потемневшие от времени чашки, начал свой рассказ.

«Профессор Айрон Морс был удивительным человеком, — начал старик мягким голосом. — Широкая публика о нём не знала, научных статей в модных журналах он не печатал. Его мир — вот эти книги, тишина и запах времени. Он считал: настоящее знание идёт не от цифр и формул, а прорастает из глубины сердца».

Помешивая чай, старик продолжал. Он написал множество историй, но никогда не хотел их издавать. Писал для себя, для тех, кто, по его мнению, был достоин прикоснуться к его мыслям. Каждая книга, каждое слово — семя, брошенное в душу. И только когда оно прорастает, находит отклик, тогда обретает ценность. «Эта книга, — он усмехнулся, взглянув на меня, — одно из таких семян».

«Он утверждал: автор — всего лишь проводник. Помогает подобрать нужные слова для того, что уже живёт в сердцах. Свою фамилию на обложке он не ставил, верил, что настоящий автор — тот, кто читает. Тот, кто находит в книге что-то своё, кто позволяет ей изменить себя, — вот хозяин этих слов».

«Теперь ты понимаешь, — закончил старик, — почему книга выбрала именно тебя. Ей нужен был не просто читатель, а человек, который увидит в ней себя. Автор — тень, книга — свет, который освещает путь. И ты, мой юный друг, тот, кому этот свет предназначен».

«А как вы с ним познакомились?» — спросил я, поёрзав на стуле.

«Эта история случилась давно. Я был молодым студентом», — промолвил он, медленно и с наслаждением разливая чай. Потом сел напротив, отхлебнул горячего чая и начал свой рассказ.

В те годы я был полон надежд и устремлений. Родители у меня были небедными и хотели видеть меня образованным. Поступив в медицинский колледж, я увлекся очень перспективным направлением — генетикой. Я искал книги по этой теме, но в библиотеке подходящей литературы не нашлось. Тогда один товарищ посоветовал обратиться к профессору Морсу.

В обществе тогда царил хаос. Старые устои рушились, уступая место новым идеям авторитаризма и тотального контроля. Молодой и идеалистичный, я верил, что смогу внести свой вклад в историю. Дни проходили в жарких спорах с друзьями, чтении запрещенных книг и мечтах о свободе. Но постепенно иллюзии рассеивались. Я видел, как подавляют свободу. Пропаганда становилась всепроникающей, затуманивая умы и заглушая голоса разума. Казалось, каждый шаг вперед оборачивался скачком назад, к еще большему угнетению.

Мои устремления никуда не делись, но приобрели горько-ироничный оттенок. Надежда сменилась тихим отчаянием, вера в лучшее — пониманием хрупкости человеческих идеалов. Я наблюдал, как формируется новый порядок, где индивидуальность становится преступлением. Слова теряли истинный смысл, а поступки оценивались по их соответствию жестокой идеологии. Держа книги за пазухой, я набрел на тихое кафе на окраине города. Войдя, я обнаружил небольшое количество посетителей. В освещенном зале кафе в основном сидели такие же студенты, как я. Но в отдаленном углу я увидел низкого, невзрачного старика в очках и старом костюме. Он что-то читал и, казалось, не замечал никого и ничего. Вокруг него время будто остановилось, он был полностью поглощен процессом. Его фигура была настолько погружена в чтение, что казалось, он сам стал частью этой тишины. На столе лежали старые книги, которые составляли красивую картину с мерцающим пламенем в огромном камине.

Меня, молодого человека, жаждущего знаний и новых встреч, необъяснимо потянуло к нему. Я подошел, робко спросил, могу ли подсесть. Он поднял глаза, и в них мелькнул огонек, словно он узнал во мне кого-то давно забытого. «Присаживайся, юноша», — тихим голосом произнес он. «Чем могу помочь?» — пробормотал он, снова опустив глаза в книгу. «Понимаете, мне нужна литература по генетике. Особенно то, что связано с индивидуальными генетическими особенностями человека».

«Ну, молодой человек, в наше время затрагивать эту тему очень опасно. Вы видите, что происходит вокруг. Генетика запрещена, и особенно индивидуальный подход в медицине. Вы родились не в ту эпоху. Может быть, в веке эдак двадцать первом появится возможность для размышлений. А сейчас личность и особенно индивидуальность под запретом. В этом одномерном обществе нет свободы мнения и возможности изучать новые подходы в медицине».

Его слова и неторопливая, спокойная речь словно околдовали меня. Мы разговорились. Он показал мне несколько своих рукописей, те самые, которые не попадали в печать. Это были не просто тексты, а скорее диалоги с самим собой. Я был поражен его способностью видеть красоту там, где другие видели лишь обыденность. Этот старик умел находить смысл в самых простых вещах.

С тех пор я каждый день возвращался в это кафе, чтобы вновь погрузиться в беседы с ним. Этот старик был настоящим кладезем мудрости, казалось, он знал если не всё, то очень многое. Его феноменальная память и мысли поражали до глубины души. Ежедневно он занимал своё привычное место, став частью этого пространства. Часто к нему тянулись студенты, профессора и библиофилы. Он был как живой каталог информации. Они расспрашивали о редких изданиях, искали ответы на вопросы, которых не находили в университетских стенах.

Его знали все, кто хоть немного касался мира интеллектуальных поисков в нашем городе. Профессор Морс был живым воплощением знаний. Несмотря на возраст и скромность, каждое его слово было наполнено уверенностью и правотой. В его глазах отражалась целая вселенная, собранная из бесчисленных прочитанных книг и прожитых лет. Иногда, когда кафе почти пустело, он приглашал меня за свой столик. Мы подолгу говорили обо всем на свете: о прошлом, настоящем и будущем, о звездах и человеческой душе, о неразгаданных тайнах бытия. Он умел доступно объяснять самые сложные вещи. Слова профессора Морса стали моими внутренними ориентирами, помогли мне обрести свой собственный путь, свою истинную сущность. В дни, когда я не мог прийти в кафе, я скучал. Этот тихий старик в старом костюме стал для меня символом всего того, к чему я стремился: к знаниям, к пониманию, к истине, которая, как он говорил, скрыта не в книгах, а внутри нас самих.

Как-то раз я, как обычно, зашёл в кафе и увидел рядом с профессором двух мужчин в штатском. Один был высокий с длинными руками. Я его назвал «орлиный нос». Второй — пониже, с широкой спиной. Я дал бы ему прозвище «круглоголовый». По их жёстким, ничего не выражающим лицам сразу становилось ясно: это люди из отдела по борьбе с инакомыслием. Этот отдел выслеживает вольнодумцев.

— Вы профессор Айрон Морс? — сухо и строго спросил высокий.

Профессор будто их не замечал: он весь ушёл в книгу и медленно переворачивал страницы пальцами.

— Эй, ты, болван, отвечай! — рявкнул второй.

— Это вы написали статью о свободе и авторитаризме? — уже спокойнее уточнил высокий.

Старик не спеша поднял глаза. Обычно в них была мягкость и задумчивость, но теперь в них читалась тихая, твёрдая уверенность. Он не ответил сразу. Сначала просто посмотрел на незваных гостей, и на его губах появилась почти незаметная улыбка.

— Статью о свободе мысли? — наконец произнёс он ровным голосом, без капли страха. — Свобода мысли — не преступление, а дар. На ней держится весь прогресс, из неё рождается знание. Без неё человечество будет только топтаться на месте и постепенно гнить в собственном невежестве.

Высокий мужчина нахмурился.

— Профессор, вы ведь понимаете, что ваши слова можно понять неправильно? Мы здесь, чтобы поддерживать порядок и охранять безопасность. А такие как вы, подрывают основы общества.

— И что это за основы, если они боятся даже тени сомнения? — ответил профессор. Его голос стал чуть громче, но остался таким же спокойным. — Разве общество, которое кичится своей силой, должно страшиться разговора? Боятся только те, кто не умеет отличить правду от лжи. Они прячутся за запретами, лишь бы не встретиться с реальностью.

Высокий сделал шаг вперёд и положил ладонь на рукоять оружия, скрытого под пиджаком.

— Ваша свобода заканчивается там, где начинает угрожать общественной стабильности, профессор. А мы следим за тем, чтобы эту черту никто не переступил.

— Значит, есть черта? — профессор медленно поднялся. В его взгляде, полном усталой мудрости, застыл человек с оружием. — А кто, по-вашему, её проводит? Не те ли, кто сам дрожит перед собственной тенью и удерживает власть, подавляя любое иное мнение? Ваша «безопасность» — это клетка, построенная на страхе.

Он подошёл к окну, и за стеклом город уже тонул в вечерних сумерках.

— Позвольте мне сказать, каким я вижу этот город. Здесь каждый камень хранит память. Каждая улица помнит великих мыслителей и смелых людей. Благодаря тем, кто не боялся думать и задавать вопросы. Город будет процветать.

— Именно свобода мысли помогла нам создать то, что вы так усердно охраняете. Но вы, господа, похоже, готовы разрушить этот хрупкий мир ради иллюзии полного контроля. — Я не боюсь ваших угроз, — сказал профессор. Голос по-прежнему звучал мягко, но теперь в нём чувствовалась твёрдая сталь. — Меня пугает другое: мир, в который вы строите, скоро разрушит сам себя. Он остановится и застынет в бесконечной тоске. И если сегодня мою «статью о свободе мысли» объявят преступлением, я готов принять это наказание.

Двое мужчин переглянулись, в их глазах промелькнуло смятение. Спокойствие профессора, его неоспоримая правота, казалось, подтачивали их уверенность, их решительный настрой. Воздух в комнате сгустился, наполненный невысказанным напряжением, предчувствием неизбежного столкновения. Профессор сделал ещё один шаг, его карие глаза, казалось, проникали в самые глубины их совести. «Ваше стремление к жёсткому контролю, прикрытое пеленой заботы о благе, на самом деле есть воплощение страха. Страха перед переменами, страха перед неведомым, страха перед самим собой».

Он указал на стопку бумаг на столе. «Эта „статья“, как вы её называете, — это росток надежды. Надежды на то, что люди не забудут, кто они есть. Этот мир будет прогрессировать благодаря любопытству, жажде познания. Вы можете убить меня. Но идеи, подобные этой, живут своей собственной жизнью. Они прорастают в умах тех, кто имеет смелость мыслить».

Один из мужчин, тот, что был ближе к двери, нервно сглотнул. Его рука, всё ещё лежавшая на рукояти пистолета, чуть дрогнула. «Но… это же угроза существующему порядку вещей», — пробормотал он, его голос казался неуверенным. Профессор лишь покачал головой, в его взгляде не было злорадства, лишь глубокое понимание человеческой природы. «Порядок, который строится на подавлении, — это не порядок, а тирания, — возразил он мягко. — И как всякая тирания, он обречён. История знает множество примеров. Города, что возвышались на костях свободы, рушились. Империи, что держались на страхе, рассыпались в прах. Истина же, какой бы неудобной она ни была, всегда найдёт свой путь».

Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Профессор, казалось, достиг своей цели. Он пробудил сомнение, посеял зерно разлада в стройные ряды тех, кто привык действовать по указке. Перед ними стоял человек, чья сила заключалась не в оружии, а в силе его убеждений.

«Заткнись, собака!» — рявкнул другой, и пощёчина сбила старика с ног. Он рухнул на пол, и очки, эти очки — его проводники в мир истины, — разлетелись вдребезги. Я побежал и помог ему подняться. Внезапно к входу подъехала машина. Тот, что был выше, взял профессора под руку и произнёс: «Вы уж извините моего товарища. Но вам придётся поехать с нами».

Профессор, собрав остатки своего достоинства, выпрямился. Стеклянные осколки его очков, подобно слезам, блестели на полу. Он не проронил ни звука, лишь брезгливо вытер уголок губ и медленно поднялся, опираясь на мою руку. Его взгляд теперь был лишён привычного блеска. Я смотрел в его глаза и видел там глубокую печаль от осознания несовершенства мира, но в ней была и неукротимая сила, которая пошатнула уверенность тех двоих.

«Значит, так вы доказываете свою правоту?» — произнёс он хриплым голосом. «Физическая сила — вот последнее прибежище тех, у кого иссякли аргументы. Ваш страх перед мыслью оказался так велик, что вы прибегли к насилию, чтобы заглушить её голос». Он взглянул на меня, и в его глазах мелькнула слабая улыбка. «Твоя помощь, юноша, бесценна. Она доказывает, что даже в самые тёмные времена есть те, кто готов протянуть руку другому».

Высокий, одетый в строгий костюм, прошёл к машине, открыл дверцу. «Профессор, мы не желали вас оскорбить. Просто… такова наша работа. Исполнять долг. И в данном случае ваш долг — поехать с нами. Это распоряжение». Он говорил так, словно речь шла о формальности, а не о похищении человека, чья единственная «вина» заключалась в наличии собственных мыслей. Я смотрел на профессора, на его измятый пиджак и растрёпанные волосы, и увидел обиду, затаившуюся в глубине его глаз. И тогда во мне что-то щелкнуло. Я почувствовал, как нарастает гнев, вытесняя страх. Я знал, что это опасно, но не мог поступить иначе. «Куда вы его везете?» — спросил я, мой голос дрожал от негодования. «Вы не имеете права!»

Тот, что ударил профессора, оскалился. «А ты, щенок, заткнись. Или присоединишься к старику?» Их слова были наполнены угрозой, но в глазах промелькнула тень сомнения, посеянная профессором. Они погрузили его в машину, и с тех пор я его не видел».

Букинист сидел, скрестив руки перед собой, опустив взгляд на стол. Прятал от меня свое лицо, не желая показать накатившиеся слезы. Я встал и, попрощавшись, вышел. Всю дорогу домой я размышлял о произошедшем: «Почему он мне рассказал эту историю? И что я должен был из нее почерпнуть?» Эти вопросы не давали мне покоя. Город вечерним этюдом навевал грусть и меланхолию. Почему человек старается жить для других? Неужели из-за страха быть отвергнутым, стать изгоем, одиноким степным волком?

Вы читали Ж. П. Сартра? Нет, многое потеряли. А всё-таки читали. Ну так вот, в одной его книге есть очень интересная цитата: «Люди читают торопливо и неумело, а судят раньше, чем понимают».

Этот тезис из книги заставил меня написать эссе, своего рода комментарий к данному тезису. «Почему мы спешим делать выводы, основанные лишь на предположениях? Читая книгу или наблюдая за другими людьми, мы, не задумываясь, начинаем критиковать тексты, если они не соответствуют нашим убеждениям. Мы неумело высказываемся относительно смысла текста. Людям не хочется глубже понимать; поверхностность — наша спутница. Мы всё время спешим, стремимся кому-то что-то доказать, и в первую очередь — себе. Боимся куда-то опоздать, не хотим останавливаться. А вдруг кто-то успеет, а я нет? Проявляем предвзятость к успехам других. Судим людей, но не себя. Мы не пытаемся понять других. Зачем? Пусть они нас понимают, а мы не обязаны.

В этом эгоцентричном обществе мы считаем себя вправе быть судьями. Право — это вторая сторона обязанности. И мы обязаны сначала понять, выявить смысл, а уж потом отстаивать право на критику. Только через понимание мы можем в какой-то мере критиковать. Но кто из нас хочет понимать? Легче навешивать ярлыки, создавать устоявшиеся образы. Вот кто-то написал книгу, но слова там не подходят под наши устоявшиеся взгляды, и начинается суд: «Как он посмел такое написать или сказать?» А что он имел в виду, никому не интересно. Мы не хотим понять, только критиковать. Так легче удержаться на хрупкой почве собственных убеждений, при этом глубоко внутри осознавая несостоятельность этих идей».

Что с вами? Вы как-то поникли, это на вас моя история так подействовала? Вы извините меня, я понимаю всё, что я здесь вам рассказываю: с одной стороны, личное, и это может сбить с толка. А с другой стороны, слишком тяжелый груз я взваливаю на вас.

Хотите еще кофе? Он успокаивает. Этот напиток меня бодрит и одновременно успокаивает. Я, конечно, понимаю, что это лишь моё собственное ощущение, и кофе здесь ни при чём, но как мы любим переносить собственные ощущения на предметы и объекты, которые нас окружают. Ну ладно, не будем об этом. Есть мысли или идеи, которые под силу не всем. Часто со мной такое происходит: собеседник устает от моих мыслей. Ха-ха… Вот вы и улыбаетесь, это хороший признак. Значит, вам интересно. Ну ладно, я продолжу.

Ещё студентом я часто замечал такой парадокс. Все наши стремления связаны с тернистым путём преодоления. И главные преграды рождаются в самой глубине человеческой души. Они заложены в нас с рождения. Кто-то возразит, что эти установки — лишь эхо воспитания, отпечаток социума на податливой личности. Но есть два рода оков: те, что выкованы обществом в горниле культуры, и те, что сотканы самой природой существа.

Страх, потребность в защите, тревога — это бессознательные мотивы. Они направляют нас, заставляют принимать решения, выстраивают иерархию жизненных приоритетов. Человек — парадокс. Это противоречие мы носим в себе, словно проклятие. Мы жаждем счастья, но оно — мираж, ускользающий в лабиринте ненасытных желаний. Мы ищем смысл, но находим лишь отголоски абсурда в трагикомичной симфонии бытия. Вы спрашиваете: а как же творчество? Я думаю, это дар и одновременно проклятие. Вы улыбаетесь, значит, понимаете меня. Человек-творец — и разрушитель. Мы сначала создаем, а затем превращаем своё творение в придаток амбициозной жизни. Вот так и я променял свою жизнь на лавры одобрения и манипуляцию толпы. И меня погубило тщеславие — самое естественное качество человеческой сущности.

Я вам ещё не успел надоесть? Спасибо, что вы так терпеливы и добры. Но я всё же продолжу и сразу попрошу: если захотите, не стесняйтесь меня перебивать. Если у вас возникнут вопросы, задавайте. Разрыв между тем, кем я хотел быть, и тем кем хотели меня видеть увеличивался. Мне казалось, что я живу сразу двумя жизнями: днём — уверенный, обаятельный руководитель, а вечером — одинокий, подавленный человек, который блуждает по собственным мыслям. Книги всё больше становились мне близки. В них я находил свои переживания, и боль. Особенно в книгах по философии. В них говорилось о человеческой природе, о смысле жизни. То, что вы называете тёмными уголками сознания, перестало меня пугать. Наоборот, мне захотелось разобраться в этом как можно глубже.

Потом прошли несколько лет непрерывной внутренней борьбы. Я научился скрывать и свою отстранённость, и презрение к пустым общественным ритуалам. Я стал настоящим мастером притворства. Но эта игра меня изматывала. Я видел, как уходит время, как жизнь проходит где-то рядом, а я всё ещё не нахожу того, что ищу: себя, свой характер, ту самую тишину между тем, что внутри, и тем, что снаружи. И страх прожить жизнь впустую становился всё сильнее. И вот в один из очередных экзистенциальных срывов я понял, что дальше так не смогу. По сути, именно отсюда и начался тот внутренний взрыв, который привёл меня сюда. В вашем спокойном, очень терпеливом взгляде я почувствовал то, чего мне давно не хватало. Для меня вы — свидетель. А ваше присутствие — тот маяк, который я долго искал в густом тумане и никак не мог отыскать. Я пришёл не за советом. Мне надо было высказаться. И, может быть через вас посмотреть на себя со стороны.

Давайте немного прервемся, мне необходим перерыв, да и вам, я думаю, тоже. Слушать другого — это утомительно. Может, перейдем в вагон-ресторан, а то здесь становится душновато. Вы киваете — ну и хорошо. А пока мы идем, я хотел бы спросить, чем я вас заинтересовал, что вы так внимательно меня слушаете. Спасибо за то, что назвали меня странной и интересной личностью.

Займем вот тот столик у окна. Я люблю пить и смотреть на этот мир через окно. Это два моих любимых занятия. Вы снова улыбаетесь, мне лестно, что я вам интересен. Закажем кофе, я угощаю. Какой вы предпочитаете? Эспрессо? А я капучино. Ну вот, официант наконец увидел меня. Посмотрите на него, в белой рубашке, молодой человек с натянутой улыбкой на лице. Мне, пожалуйста, капучино, а моему другу — эспрессо. Спасибо. Ну наконец-то мы сделали заказ. Я вас утомил, рассказывая о себе. Нет? Спасибо, вы очень добры. Ну тогда я продолжу.

Знаете, это очень удобно, когда тебя судят и смотрят на тебя со стороны. Они чем-то гордятся. Успехами. Нет, не успехами, а тем, что живы. Как будто это их право — собой гордиться. Как наивна гордыня и как соблазнительна. Она сестра высокомерия. Нет, я не имею в виду вас. Я говорю о природе человека, который считает себя вправе судить и гордиться этим. Везде у других мы ищем что-то, а в себе — только одежду для гордых слов. Так и я: когда-то я был человеком, и этому человеку могли завидовать, и я позволял им. Ах, друзья, которые могут сделать тебе хуже врагов, ведь так они сплетают вокруг тебя сеть обязательств.

Снисходительность — это всего лишь инвертированная жажда одобрения. Оценивая чужую неудачу, мы словно подписываем себе индульгенцию на право отделять свое идеальное «я» от чужой хрупкости. В этом сладком яде самоутверждения мы черпаем силу. Но придет время, и мы поймем, что мера, которой мы мерим других, в конце концов станет мерой и для нас самих. Дружба, как вы верно заметили, часто превращается в золотую клетку. Те, кто улыбается тебе на свету, первыми начинают рыть тоннель к твоему падению во тьме. Обязательства, скрепленные общим прошлым и якобы добрыми намерениями, тяжелеют с каждым годом, становясь каменными плитами на груди. Ты не можешь упасть, потому что над тобой держат дырявый зонт в надежде, что дождь намочит твои парадные одежды и смогут согреться твоим унижением.

Я вспоминаю того, кем я был. Человека с прямой спиной и выверенными жестами, чья жизнь казалась путеводной звездой для окружающих. Я позволял им любоваться мной, теша свою гордыню. За фасадом успеха и зависти не было ничего, кроме пустоты, которая заполнялась чужими ожиданиями. Разбитое высокомерие обнажило истинную фактуру реальности — этот глянец я так долго выдавал за истину. Свобода, которую я обрел в падении, пугает своей безыскусностью. Я больше не могу и не хочу прятаться за щитом «интеллектуального превосходства». Я потерял это право вместе с высокомерием.

Меня учили летать, но не сказали, что у меня нет крыльев. И теперь я, распластавшись на твердой земле, чувствую каждый камень. Эта близость к земле — единственное, что осталось честным. Здесь нет места суррогату божественности. Осталось только тяжелое и сырое дыхание жизни. Ее нельзя ни оценить, ни осудить, ею можно только дышать. Моя пустота теперь зияет открыто, и в этом просвете я вижу не провал, а пространство. Пространство для ошибки, для слабости, для того самого «честного вздоха», который не нужно фильтровать через сито общественного мнения. Я понимаю, что те, кто рыл тоннель к моему падению, были лишь рабами моей же гордыни, они жили в тени моего «я», не имея сил на собственный свет.

Вы хороший слушатель, я в вас не ошибся. Продолжим. О, и кофе как раз принесли! Как приятно видеть ваше удовлетворение. Вы спрашиваете, почему я так мрачно смотрю на человеческую натуру? Да потому, что она сама по себе самая неестественная, эта «натура», извините за каламбур. Мы пытаемся найти утешение в искусстве, в религии, в философии, не понимая, что это не поможет нам примириться с этой двойственностью. Как можно примириться с тем, что само по себе требует постоянной борьбы? Как можно найти гармонию в том, что изначально находится в состоянии внутреннего конфликта? Этот конфликт — наша вечная спутница и, увы, наша самая яркая отличительная черта. Жизнь — это встреча с разными людьми, но не все они наши спутники, а лишь зрители, внемлющие со стороны проходящим мимо людям.

Однажды я, как обычно, после работы возвращался по центральной аллее, где деревья располагались по краям, как бы ограждая этот уголок спокойствия от городского шума. Я медленно брёл, шурша листьями, в сторону кафе за углом. Небо побагровело, и солнце уходило за горы, забирая с собой суетный день и приближая ночную жизнь города. Я родился в этом городе теней и образов. Люди сами создают образы и всю жизнь пытаются втиснуть себя в них. Падение в пучину собственных страхов и жизненных обстоятельств заставляет людей надевать маски. У кого-то они яркие и жизнерадостные, а у кого-то — тусклые и грустные. Они прячут свои страхи за масками. Эта жизнь похожа на театр. Да, я перефразировал Шекспира, но эту мудрость не все правильно понимают. Люди вообще перестали понимать глубокие мысли, потому что разучились воображать и глубоко проникать в суть вещей.