Враг мой

Неожиданно к ним подошла молоденькая медсестра и сообщила Тае о том, что ее желал видеть дежурный врач. Эта новость заставила посетительницу оставить на время свою больную и отправиться на поиски ординаторской. Далеко ей идти не пришлось - ординаторская находилась рядом с палатой матери.

На двери нужной Тае комнаты дугой изогнутая надпись кричаще извещала посетителей: «Без стука не входить!». Женщина постучала и, не дождавшись особого разрешения войти, отворила дверь – внутри могло никого и не быть, рассудила она. Предположения, однако, оказались не верными. В просторной комнате, убранство которой составляли три письменных стола, диван, телевизор на тумбочке и ширма, образованная из сдвинутых буквой «Г» шкафов, находился доктор в белоснежном халате и шапочке. Он сидел в дальнем углу у окна за одним из письменных столов и что-то писал. Тая подошла к нему и представилась. Ей предложили присесть на стул подле стола. Не сразу она догадалась узнать имя дежурного врача. Но потом спохватилась и поинтересовалась на всякий случай.

Валерий Борисович, так звали доктора, был мужчиной средних лет, довольно рослый, крепкого телосложения, как русские богатыри из былинных сказов времен Киевской Руси, - подметила про себя Тая. Его лицо, широкое и добродушное, не смогли обезобразить даже несуразно большие квадратные очки в грубой оправе. Тая внимательно рассматривала внешность нового знакомого, стараясь запомнить его лицо. Почему-то ей думалось, что именно этот человек может стать лечащим врачом ее матери, с которым ей придется сотрудничать и получать помощь и советы по уходу за больной.

Одним словом, женщине пришелся по душе с первой минуты их знакомства крупный человек в белом халате и общаться с ним было очень приятно, столько терпения и такта проявил последний, наблюдая плачевное состояние убитой горем посетительницы и порой ее тщетные усилия совладать с собой. Спокойно и мягко доктор объяснил всю серьезность положения, в котором оказалась Таина мать. Он обмолвился парой осторожных слов о возможном смертельном исходе, как о чем-то страшном и неизбежном.

- Самое страшное с нами уже случилось: мы родились в этот мир. Чего же еще бояться? А смерть – это скорее желанное избавление от страданий и горестей этого мира, - потупив взор, словно размышляя вслух проговорила Тая.

Доктор не без удивления посмотрел на свою собеседницу, хотя внешне старался оставаться по-прежнему спокойным. Тая тоже изумилась тому, что только что услышала из собственных уст.

С ней такое бывало. Редко, но случалось. Скажет что-нибудь, и люди вокруг нее немеют от удивления, и она диву дается.

Так в возрасте пяти лет как-то на Пасху мать взяла ее с собой на кладбище навестить могилку усопшего родственника. Как только они вошли на огороженную территорию скорбного последнего пристанища для смертных, пятилетний ребенок, протянув ручонки к небу, вдруг воскликнул радостно: «Вот наша родина!» Елизавету Дмитриевну слова дочери сильно испугали. Позже она рассказала о случившемся кому-то из родственников, и те ей дали совет: «Лиза, у тебя необыкновенный ребенок. Ты береги его особенно в течение следующего года, чтобы чего не случилось»

Уже не первый год Тая являлась участником собрания евангельских верующих, по воскресным дням посещала их Дом молитвы, часто читала Библию, хотя по началу у нее сильно болела голова от чтения этой книги. Некоторые места Писания женщина знала наизусть, часто принимала активное участие в проповеди Евангелия и пела в церковном хоре. Но это не помешало ей однажды, когда она летом с детьми гостила у матери на даче, изумить своих домочадцев.

Было прекрасное летнее утро. После вкусного завтрака, состоявшего в том числе из миски свежей благоухающей на всю комнату клубники, выращенной на приусадебных грядках, с деревенской сметаной, все пребывали в благодушном состоянии, и каждый занимался своим делом: дети, которым было одиннадцать и девять лет, сидя за столом рисовали цветными карандашами картинки к роману Эмилии Бронте «Грозовой перевал», который по вечерам Тая читала им тогда, бабушка Лиза вышивала покрывало, примостившись на кушетке у окна, а ее дочь делала зарисовки в альбоме персонажей упомянутого романа (с детства Тая неплохо рисовала, хотя нигде этому не училась).

- Здорово мы здесь сидим. Интересно, а через тысячи лет, когда мы снова придем в этот мир, мы встретимся вновь? Соберемся ли опять, как когда-то, в одной семье? Узнаем ли мы друг друга? – проговорила молодая женщина, загадочно глядя на своих близки.

- Тая, что ты такое говоришь? – Изумилась Елизавета Дмитриевна, отложив свою вышивку в сторону. – Человеку, согласно Писанию, жизнь дается только один раз, а потом вечная жизнь, которую еще надо заслужить, придя ко Спасителю. Так говорить не достойно христианки. Какой пример ты подаешь детям?

И потом между ними почему-то случился скандал из-за какой-то мелочи. Тая так и не поняла, что именно расстроило ее мать. Но она почувствовала: слова, сказанные ею, напугали пожилую женщину, и та разругалась с ней только потому, чтобы защититься от этих слов и не думать больше о сказанном...

К Валерию Борисовичу Тае приходилось подходить не однажды в этот день по разным вопросам относительно ухода за больной. Елизавете Дмитриевне велено было доктором голодать. Ее дочери позволили на следующий день привезти остальные деньги, чтобы уплатить недостающую сумму за лекарства.

Одно обстоятельство, однако пришлось не по душе Тае и несколько обескуражило ее. Женщина не могла понять, по какой причине младший медперсонал хирургического отделения не спешил должным образом исполнять свои обязанности и не предоставил чистое постельное белье и чистую больничную одежду для ее матери. Такое наплевательское отношение к своим обязанностям и больным со стороны медсестер и нянечек задело ее не на шутку.

Она и прежде не могла смириться с мыслью, что теперь ее мать будет проходить лечение в какой-то районной больнице, а не в городской, которая находилась за пару десятков километров от их дома. После увиденного ею другое просто не желалось, как только забрать ее больную и поместить поближе к дому в одной из городских больниц, где и сервис получше и персонал на более высоком профессиональном уровне. Так думалось Тая. Она нуждалась в совете как это сделать, и женщина получила его довольно скоро. Валерий Борисович любезно подсказал, куда стоит обратиться, и даже сам звонил в местное отделение скорой помощи. Но было одно условие: в городе, в какой-нибудь из больниц, следовало договориться о месте для Елизаветы Дмитриевны, чтобы везти ее, точно зная куда.

Однако позже Тая поняла, что за один день решить такую сложную задачу ей будет не под силу: слишком далеко находились городские больницы, которые предстояло ей через несколько часов штурмовать, и было слишком большое расстояние между Станицей и областным центром, слишком много времени необходимо было затратить на все эти поездки туда и обратно. Вернуться вечером в Станицу, пусть даже имея какие-нибудь договоренности, для нее было делом не выполнимым. В любом случае рабочий день рано или поздно заканчивался у многих.

Настало время прощаться с матерью. Обе женщины расставались друг с другом с мокрыми от слез глазами, попутно прощая друг другу все обиды, потому что ни в ком из них не было уверенности в будущей встрече, хотя они и надеялись, но надеясь, боялись что-либо желать.

По дороге домой Тая мысленно благодарила Господа за подаренную ей милостиво встречу с дорогим ее сердцу человеком. Если даже и суждено случиться неизбежному, они обе, и Тая, и Елизавета Дмитриевна, успели переговорить, успели проститься друг с другом, приготовиться к вынужденному расставанию. На всякий случай.

Едва приехав домой, покормив детей обедом, Тая снова отправилась в путь.

В 1-й городской больнице, на которую возлагались такие большие надежды и которая находилась недалеко от их дома, Тае отказали почти сразу, сославшись на отсутствие заведующего отделением, куда она обратилась. Но дежурный врач, женщина бальзаковского возраста, посоветовала ей отправиться в больницу, которая находилась на другом конце города. Там располагался Центр желудочно-кишечных кровотечений.

Тая поехала туда, хотя путь был не близок, и она начала понемногу уставать. Первая попытка устроить дела матери оказалась неудачной, и это расстроило женщину. Ей очень хотелось, чтобы подобное не случилось и в другом месте, куда она направлялась.

Наверное, утешения ради Тае была послана одна нежданная встреча. В Центре желудочно-кишечных кровотечений она смогла без всякой спешки пообщаться с дежурным врачом, словоохотливым собеседником приятной наружности, лет тридцати шести - тридцати восьми, ее ровесником. Доктор великодушно позволил расспросить себя о многом, посвятив случайной гостье около четверти часа. Из беседы с ним последней стало ясно следующее: в праздничные дни – они случились так не кстати – их бабушку перевезти в город не удастся. Как оказалось, было много сложностей с перевозкой. К тому же, два момента, упомянутые доктором, запали женщине в душу. Первое – это то, что в преклонном возрасте человека уже нет смысла оперировать, так как его выживаемость после операции сводится почти к нулю, и второе – если ее мать не смогла в районной больнице проглотить зонд во время проведения гастроскопии (а Елизавета Дмитриевна и в самом деле трижды не смогла с ним справиться, когда ее начали обследовать после поступление в хирургическое отделение), то ей определенно нечего делать в их Центре. На все сто процентов Тая была уверенна, что причина неудач ее больной в прохождении процедуры гастроскопии заключалась в ужасно старом медицинском оборудовании районной больницы и бестолково-неумелом враче, проводившем ее, сущем коновале, по словам ее матери.

Молодая женщина по-прежнему оставалась один на один со своей бедой, со своими нерешенными проблемами. Ее попытки как-то все устроить не увенчались успехом. Почему-то повсюду возникали на пути какие-то препоны и препятствия в виде отсутствовавших заведующих отделениями и существующих инструкций и правил, принятых в среде медработников. Они, как непреложные законы мидян и персов в незапамятные времена седой древности, не могли быть нарушены ими ни коим образом. Легче было преступить Божьи законы – ограбить кого-нибудь, оклеветать или еще как-то обидеть. И никто не помешал бы совершить любое из этих злодеяний, пожелай Тая этого.

Домой она вернулась к вечеру, совершенно уставшая, разбитая и поверженная духом. Переступив порог их маленькой квартиры, женщина поймала себя на мысли, что почти целый день у нее не было ни маковой росинки во рту. Аппетита тоже не наблюдалось. Тае пришлось заставлять себя съесть за ужином хоть что-нибудь. Она ела, машинально пережёвывая и глотая пищу, и не понимала, зачем это делает – еда не доставляла ей никакого удовольствия, ее вкус был совершенно не различим.

После ужина все, на что женщина была способна в этот вечер, были слезы. Тая сидела на кухне за столом совершенно одна, обхватив голову руками, и беззвучно рыдала, изливая свою тоску и горечь отчаяния, переполнявших ее душу. Ей казалось, что прежний мир рушится вокруг нее, земля уходить из-под ног. Опоры больше нет. И нет прежней защиты. Она совершенно одна, и ей не с кем разделить постигшее ее горе. И так страшно делать следующий шаг в завтрашний день...