«Флорентийский дневник»
Это было удивительное воскресенье. Сокровенный для меня день. <…> Я даже смог запечатлеть на этих страницах то, что с давних пор так горячо вынашивал: жажду исповеди, ясность и дерзновение. <…> Всё мне казалось созревшим [в тот день] для настоящего праздника. <…> словно из единого источника испил я все чувства и радости, и печали и был готов для благодарного причащения. И я опустился на колени посреди вечернего зарева, которое, отражаясь от высоких стен моей комнаты, разгоралось в ней, словно золотоносный рудник. И в трепете моего молчания зазвучала глубоко взволнованная молитва к священной жизни, к которой я был так близок в отдохновенные часы своего творчества. И да буду я достоин войти в её свершения с преданностью и доверием, чтобы моя радость стала частицей её великолепия, а страдания – великими и плодотворными, подобными благословенному плачу её весенних дней. И да снизойдёт на меня примирение, которое пребывает над всеми её творениями подобно сиянию, исходящему от вечно равностного, вечно дарующеего солнца, и чтобы я, озарённый этим тихим светом, смог направить свой путь к СЕБЕ: я, пилигрим, к тому СЕБЕ, кто есть Царь и кому от века уготованы царство роз и венец лета посреди [торжествующей] жизни.
И да воспряну я духом…
И да воспряну я духом и возвышусь могуче над мимолётными страхами дня и над всеми муками ночи. И да свершится то, что теснится во мне как предначертание. И когда я исполню его, пусть я почувствую, что становлюсь безмерно богаче, безмерно просторнее, преисполненным высокой, самоотверженной гордости.
«…силы мои – изваяние дня…»
Из цикла «Часослов»
Склоняется час и чеканит меня:
Чеканный и ясный удар;
И силы мои – изваяние дня
Покорно приносит мне в дар.
Я мир неоконченным, смутным узнал,
Началам движенья нет.
Мои взоры созрели и каждый взял
В невесты – любой предмет.
Ничтожное даже, любя, впишу
Великим в червленый щит
И подъемлю высоко – и как скажу
Чью душу оно разрешит?
перевод Ю. Анисимова
Мгновения творчества
«Флорентийский дневник»
В подобные дни отдохновения я начинаю ясно ощущать, как с вещей спадают покровы, как все вокруг становится доверчивым и забывает о притворстве. Мгновения творчества похожи на сумерки после знойных летних дней. Все вещи становятся похожими на молоденьких девушек, белых и тихих, с улыбчивой грустью. Пока они вдруг не прильнут к вам со странной, порывистой нежностью, не затрепещут, как убегающие лани, и не заплачут, как дети во сне: где-то в глубине себя, жалобно и задыхаясь. Как будто говоря: «О, мы на самом деле не те, кем мы кажемся. Мы солгали. Простите нас». И тогда вы протягиваете к ним свои прохладные руки, сострадательные и всезнающие, и нежно гладите ими их головы.
И вижу я причины всех вещей…
«Флорентийский дневник»
Это длится всего лишь мгновение, но в его проблеске я заглядываю в глубины земли. И открываются мне причины всех вещей, которые подобны корням раскидистых деревьев, с шумящими кронами. И вижу, как все они тянутся друг к другу и обнимают друг друга, как братья. И все они пьют из единого источника.
Это длится всего лишь мгновение, но в его проблеске я заглядываю высоко в небеса. И открываются мне звезды, которые распускаются на этих шелестящих деревьях, как тихие, улыбающиеся цветы. И они качаются и машут друг другу, и знают, что единая глубина дарит им благоухание и сладость.
Это длится всего лишь мгновение, но в его проблеске я заглядываю в самые далекие уголки земли. И вижу, что люди – это крепкие и одинокие стволы, которые, как широко раскинутые мосты, поднимаются от корней к цветам и спокойно и радостно возносят сок к солнцу.
Настоящий рост происходит безмолвно…
Карлу и Элизабет фон дер Хейдт, 21 февраля 1907 г.
Этот [мой] единственный опыт, подтверждаемый снова и снова, к которому я медленно продвигался после тревожного, сильно затянувшегося детства, заключается в том, что настоящий рост в моей жизни не может быть вызван насильно, что он происходит безмолвно, и что я занят им, когда спокойно и вдохновенно работаю над вещами, которые я в самом глубоком смысле признал своими задачами.
Соблазнившись детскими играми…
«Флорентийский дневник»
А ведь и я был похож на ребенка, который ради смертельно больной сестрёнки бежит из глухой деревушки сквозь ночь и ненастье в город за лекарством, а солнечным утром, соблазнившись детскими играми, забывает о том, зачем он предпринял свой путь и весело возвращается домой без жизненно важной помощи… Эта веселость вскоре сменится плачем, а за ним придет и отчаяние: так было и со мной.
Любовь к простым вещам
Францу Ксаверу Каппусу, 16 июля 1903 г.
Если вы прильнете к природе, к простым вещам в ней, к мелочам, которые никто не замечает, и которые могут внезапно проявиться как великие и необъятные; если у вас возникнет эта любовь к мелочам, и вы, просто как слуга, попытаетесь завоевать доверие того, что кажется бедным – тогда все станет легче для вас, более единым и каким-то более примирительным, – не в вашем уме, который, возможно, останется ошеломлённым, а в вашем сокровенном существе, в вашем бодрствовании и в вашем знании.
Весна, аист, лунные ночи…
Стоит только даже малейшему птичьему голосу на воле растревожить меня, как я молю Бога, чтобы [поскорей] наступила весна, и я всеми чувствами устремился к природе…
Р. М. Рильке, из письма Марии фон Турн-унд-Таксис, 17 декабря 1912 г.
•••
Оскару Цвинчеру, 24 апреля 1902 г.
…Ах, вот и наступила весна, и на этот раз, поскольку мы наблюдаем, как из-под наших рук распускается маленький садик, мы ощущаем какое-то необычайное породнение с ним. Тюльпаны и нарциссы, рядом с крупным пионом, уже вовсю подрастают, две небольшие беседки уже увешаны веточками юных берез, как зелеными кружевными вуалями, и уже всходят несколько высокоствольных роз, о чем невозможно забыть, и что ощущается как самое восхитительное обещание.
На крыше соседей недавно появился аист, и тщательное исследование крыши, которым он занимался, позволяет надеяться, что он подумывает там поселиться – это, естественно, доставило бы всем нам огромную радость.
Как же прекрасна здешняя весна в своем приходе. Поутру рассвет оглашается тысячами птичьих голосов, а вечера становятся глубже с первыми звуками соловья, которые ещё больше подчеркивают тишину и наполняют её предчувствиями. А лунные ночи необычайно светлы, и если они темнеют, то начинается дождь: нежный, мягкий и теплый, – беспечный, как сон, и в то же время полный сокровенных событий…
Женский опыт творца
Одной молодой женщине, 20 ноября 1904 г.
Самый глубокий опыт художника-творца – женский, потому что это опыт зачатия и рождения. Поэт Обстфельдер[2 - Сигбьерн Обстфельдер (1866—1900) широко известен как первый норвежский поэт-модернист. Многие считают его поэзию литературным аналогом экспрессионистского искусства Эдварда Мунка. Одухотворённые мотивы Обстфельдера, окрашенные тревогой, одиночеством и отчуждением, послужили источником вдохновения для Райнера Марии Рильке во время его работы над «Записками Мальте Лауридса Бригге».] однажды написал, вспоминая лицо незнакомца: «Когда он начал говорить, в нем как будто поселилась женщина». Мне кажется, что каждый поэт испытывал подобный опыт, когда начинал произносить своё слово.
Не на свету
Марии фон Турн-унд-Таксис,
6 апреля 1912 г.
Вам ведь наверняка особенно знакома эта картина: небо, затянутое вечерней дымкой, зеленеющий луг и деревья, цветущие наполовину на его фоне, наполовину в сером, безмолвном воздухе? Для меня это одно из самых незабываемых явлений: деревья, цветущие без солнца в предощущении дождя, и отдельные птичьи крики, предсказывающие, каким он будет. О, если бы я только мог снова почувствовать себя наедине с собой так, как это случается в природе: пусть не на свету, но тихим и будущим.
Как он сиял перед Богом…
Няне Вундерли- Фолькарт,
24 февраля 1920 г.
Вот уже и раздался – прибавивший в силах, нараспев из самой души, – один из тех сокровенных птичьих голосов, который на фоне всех остальных зазвучал как поэма, превзошедшая несколько строф: как он сиял перед Богом, – наконец-таки это свершилось, наконец, – сколько в нём было уверенности, как будто он был слит воедино с собой, песня-бутон, еще не успевший толком окрасится звуком, но уже осознающий свою неудержимый прилив – ещё до прихода блаженства, ещё до прихода тревог. А скорее всего, тревога была уже полностью в нём, та всеобщая боль существа, которую невозможно от себя отделить и которая так же проста [и невинна], как и запредельное блаженство, которое нельзя ничем умалить.