В восходящем соке
Марии фон Турн-унд-Таксис,
2 марта 1912 г.
…мы находимся в царстве тумана, он как по волшебству на сцене задымился недавно в один из самых ярких солнечных дней, и с тех пор все очертания растворились, где-то в непроглядной дали гудят корабли, пугая друг друга, только ближайшие баржи улавливают парусами рассеянный свет и перед тем как исчезнуть выглядят словно призраки в смутном сером пространстве. То и дело филигранно и мягко прорисовывается набегающий дождик, и на его фоне над неподвижностью дней сад потихоньку покрывается зеленью, жёлтые сдвоенные нарциссы на поспешно согнутых стеблях с любопытством пробиваются к свету, а на всех обнажённых кустах начинает проступать утонченная и яркая работа, которая была задумана и подготовлена в восходящем соке.
Сорняки выдернуты, законные саженцы роз стоят одни в тепло-коричневой, задумчивой почве, и достаточно увидеть склонившегося над ними садовника, чтобы почувствовать умиление, как будто то простое, трудолюбивое дело, которое он совершает, должно быть признано и вознаграждено где-то в Едином, как будто и там что-то должно быть поставлено на своё место, привито, подвязано.
Цветок-колокольчик
Графине Марго Сиццо, 12 апреля 1923 г.
Анемоны! Интересно, что вы о них думаете…
В прошлом году кто-то сказал мне, что этот пушистый цветок паски[3 - сон-трава семейства лютиковых] темно-лилового цвета растет только в швейцарском кантоне Вале. Я охотно поверил услышанному, так как, должен признаться, не очень сведущ в ботанике. Но сегодня мимо проходил человек, который пренебрежительно назвал этот маленький колокольчик «коровьим» и даже «кухаркиным» и уверил меня, что он самый что ни на есть распространенный[4 - в оригинале: «que c’еtait tout ce qu’il y a de plus commun»]. Сам по себе этот факт нисколько не умаляет красоты цветка, но все же я невольно задумался: в том необычном виде, в каком он появляется здесь, как первый [весенний] росток на скалистой поверхности, окутанный заботой своего серебристого меха, который защищает его от любых непогод, он действительно кажется редким и благородным.
А вам он встречался?
Подруги детства
Испанская тетрадь, 1913 г.
У ручья я нарвал болотных ноготков, почти зелёных, с легкой свежей желтизной, нарисованной на чашечке буквально в последний момент. Внутри, вокруг тычинок, – круг, пропитанный маслом, как будто они маслом питались. Зелёный запах – от трубчатых стеблей. А на руке – следы от всего этого как знак породнения. Подруги, давние подруги детства, с их горячими ладошками, – неужели это так тронуло меня?
Анютины глазки
Марии фон Турн-унд-Таксис, 17 февраля 1921 г.
Эта вечная близость весны будоражит меня до замешательства: маргаритки и [ковровый покров из] яснотки[5 - глухая крапива] не прерывают своего цветения ни на минуту, – а на днях в Цюрихе, в Баур-о-Лак[6 - Baur au Lac – отель с видом на озеро Цюрих и Альпы, расположен в самом центре Цюриха], я увидел, как крупные анютины глазки высовываются из клумб, укрытых еловыми ветками, совершенно отдохнувшие и бодрые, как дети, которые выспались и больше не хотят оставаться в постели.
Почти как закипающее молоко…
Матильде Фолмёллер, 25 апреля 1911 г.
…всё налаживается в такие прибывающие дни, деревья идут в рост – взахлёб, стремительно, – почти как закипающее молоко, стоит только ненадолго зазеваться. <…> мне кажется, что в мире давно не было весны, настолько бурной, что от одного дыхания всей этой зелени воздух становится вдвойне опьяняющим.
Деревья миндаля в цвету
Магде фон Гаттингберг, 9 февраля 1914 г.
Деревья миндаля в цвету: все, что мы можем сделать здесь, – это узнать себя без остатка в земном обличье. Я бесконечно дивлюсь вам, благословенные, вашему нраву, как вы носите нежный наряд в вечном смысле. О, кто бы знал, как расцвести: его сердце оказалось бы превыше всех преходящих опасностей и полно веры в великое.
Кипарис и алтарные подсвечники… смоковниц
Лу Андреас-Саломе, 15 апреля 1904 г.
Здесь, в огромном саду, стало необычайно красиво, хотя в нём еще мало что цветёт, ведь то что свойственно римской природе [на пике расцвета], пожалуй, слишком громогласно, слишком напористо, чтобы называться весной. Даже эти луга, полные анемонов и маргариток, слишком густые, слишком тяжелые, слишком плотно сплетенные, а в небе совсем не наблюдается тех серых дней за еще пустыми деревьями, тех широких, преображающих ветров и мягко падающих дождей, которые для меня являются глубиной всей весны. Увы, это весна для иностранцев, у которых мало времени, – очевидная, шумная, преувеличенная. Но все же в саду есть дерево, которое могло бы стоять и на тосканской сцене: в старом монастыре выситься высокий старый кипарис, весь переплетенный шлейфом глициний, которые сейчас распускают свои светлые сине-фиолетовые подвески, поднимаясь и ниспадая повсюду, вплоть до самого верха, – прямо из темноты дерева; вот это – радость. А ещё великолепные смоковницы, похожие на алтарные подсвечники из Ветхого Завета, стоящие здесь с изогнутыми вверх ветвями и медленно раскрывающие свои светло-зеленые листья.
На тропинках так много улиток
Кларе Рильке, 5 июня 1902 г.
Сегодня – впервые – пасмурное небо и небольшой дождь. Парк прекрасен. Особенно восхитительно стоять у одного из просторных окон обеденного зала. Из него видны высокие участки газонов, которые буйно разрастаются и уже настолько поднялись, что несколько кустиков роз почти исчезают в зелёных потоках. На этих газонах растут два бесконечно красивых цветущих дерева, похожих на яблони. Их называют Crataegus (богатырь без шипов)[7 - Боярышник]; я не знаю, что это такое, но, во всяком случае, они не покажется вам незнакомыми. В остальном, когда я гуляю по саду, я всегда с удовольствием узнаю тот или иной цветок или куст, который вы назвали в мою честь. Самыми красивыми являются дорожки вдоль крепостного рва. Там и сейчас высятся вековые каштаны, сложенные как горы, с ветвями до самой земли и целым миром теней под тысячей рук своих листьев. Они уже вовсю расцветают. И просто удивительно, насколько равномерно, с ритмическим интервалом, их цветочные конусы поднимаются к самым высоким ветвям. Днём здесь всё слишком зелено, но недавно вечером, около десяти тридцати (ещё были сумерки), эти старые деревья походили на тёмные мантии с расшитыми, регулярно повторяющимися узорами. Белизна цветов выглядела удивительно загадочной: иногда одна из цветочных пирамидок становилась похожа на поднятые, сложенные вместе руки, выглядывающие из-под тёмного плаща. К сожалению, мутный ров, заросший травой, не отражал этих чудесных деревьев. Сирень и рододендроны здесь тоже поднимаются на немалую высоту – на вековых кустах, которые вдруг обильно расцветают где-то на древесных макушках. Азалии телесного цвета источают свой аромат, а у магнолий уже появились листья рядом с огромными цветами, похожими на кувшинки. А ещё я сегодня обнаружил высоченное дерево, покрытое широкими прохладно-зелёными листьями и странными серебристо-серыми нераскрывшимися почками, которые выглядели очень величаво. Я предполагаю, что это ореховое дерево… но я не очень часто бываю в этом саду, потому что от жары он тяжелеет, а то, что он затворён дамбой, навевает на меня какую-то тягостную тоску. Кроме того, на тропинках попадается так много чёрных, бездомных древесных улиток, что ходишь в постоянном страхе раздавить одну из них.
Будда Соловьиных распевов
Кларе Рильке, 3 мая 1906 г.
<…> В нашем саду не только не услышишь ни одного соловья, здесь нет даже намёка на присутствие птиц; возможно, из-за охотников, которые заявляются сюда каждое воскресенье; но иногда среди ночи я просыпаюсь от [странного] зова, зова, доносящегося откуда-то из низины в долине, зова, исходящего от всей полноты сердца….
Этот сладостно восходящий голос, который, разливаясь, не перестаёт нарастать, подобен какому то совершенному существу, переходящему в голос, в котором и форма, и жесты его, и руки, и лик – всё превращается в голос, ночной, восхитительный, заклинающий голос. Порою откуда-то издалека сама тишина доносит его к моему окну, и мой слух тогда поглощает его и медленно втягивает в комнату, и через ложе – в меня.
<…> А вчера я обнаружил их всех – соловьев – и смиренно, облачённый в вуаль ночного ветра прошёл мимо них, – о, нет, посреди них – как сквозь сонмы поющих ангелов, которые то и дело слегка расступались, казалось, чтобы меня пропустить: но затем они снова теснились передо мной и снова сходились за мной. И я слышал их до невозможности близко. Именно там я нашёл их: во всех этих старых, заброшенных парках (и в том самом из них – с прекраснейшим домом, стены которого так медленно разрушались, будто орудия времени были нацелены прямо на них; и в том, что перерезан был пополам железной дорогой и выставлял напоказ свои внутренности, как лопнувший фрукт, изрядно увядший и покрытый весь плесенью; и чуть дальше – в густой парковой чаще), а также за ними и выше – в закрытых садах Оранжереи. А с другой стороны трели разносились над старинными стенами Ратуши, а потом возникали вдруг рядом со мной – из зарослей дремучего садика, что утопал за живыми изгородями в объятьях сирени: эти трели были так различимы и в тоже время так тесно сплетались с кущами этого садика, погружённого в себя в ночном полумраке, словно на картине из кружева едва узнаваемо было очертание птицы, сотканной из тех же узорчатых нитей, которые запечатлевают и цветы, и листву, и убранство восхитительной роскоши.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: