Он надел очки в тонкой золотой оправе и начал читать. Его голос, до этого бесцветный, приобрёл странные оттенки — он читал, но казалось, что говорит сам отец.
«Мои дорогие дети, Майя и Даня. Если вы читаете это, значит, меня нет с вами. И значит, худшее, чего я боялся, начинает сбываться. Простите меня. Простите за все несказанные слова, за недопояснённые истины и за ту тьму, которую мне, возможно, придётся оставить. Я посвятил всю свою жизнь изучению вещей, лежащих за гранью обычного человеческого понимания. За гранью физики, логики, здравого смысла. И я нашёл их. Некоторые из этих вещей… обладают собственной волей. Собственным голодом. И памятью».
Я невольно сглотнула. По спине, словно ледяные пальцы, пробежали мурашки. Я почувствовала, как пальцы Егора легли мне на плечо — твёрдо, успокаивающе.
«На окраине города, по адресу: Индустриальный проезд, владение 17, корпус 5, находится мой старый исследовательский цех. Там, в подвальном помещении за железной дверью, я хранил свою самую ценную и самую опасную коллекцию. Ту самую, о которой я никогда не мог вам рассказать. Коллекцию, за которой уже долгие годы охотится человек, которого я когда-то, по глупости, считал другом и соратником — Аркадий Викторович Волков».
Имя, прозвучавшее в тишине кабинета, ударило по всем, как разряд тока. Даня резко выпрямился в кресле. У Вероники вырвался тихий вздох. Макс сжал кулаки. Паша застыл, уставившись в одну точку. Пальцы Егора на моём плече слегка сжались.
«Он верит, что может обрести их силу. Что может поставить её себе на службу. Но он ошибается. Он слеп. Они обманут его. Они сломают его, как сломали многих до него. Они не служат. Они поглощают. И Аркадий… он уже давно не человек. Он просто сосуд для той же жажды, что движет ими».
Голос нотариуса дрогнул. Он на секунду прервался, чтобы смочить пересохшие губы, и продолжил, но теперь в его интонациях читалась уже не профессиональная отстранённость, а личная, живая тревога.
«Я не успел всё закончить. Не успел найти способ уничтожить их навсегда, стереть с лица этого мира. Мои барьеры крепки, но они не вечны. Теперь эта задача ложится на вас. Будьте осторожны. Доверяйте только тем, кто был с вами до конца, кто прошёл через огонь скорби вместе с вами. И помните самое главное: это не просто коллекция. Не бездушные манекены. Это настоящий, древний ужас. Они называют себя Собирателями. И каждый из них собирает что-то своё…»
Нотариус отложил письмо. Его бесстрастное лицо впервые выразило лёгкое, но явное недоумение. Видимо, даже его многолетний опыт не сталкивался с подобными… завещаниями. Он молча достал из конверта ещё два предмета и протянул их мне.
Первый — ключ. Не современный, а старомодный, тяжёлый, сделанный из потускневшего от времени металла. Он был холодным и шершавым на ощупь, на его рукоятке был вырезан тот же символ, что и на печати — стилизованная буква «Г».
Второй — карта. Нарисованная от руки на пожелтевшем листе ватмана. Чёткий чертёж с обозначениями, стрелочками, пометками на полях тем же знакомым почерком. Адрес был обведён жирным красным кругом.
— Вот, — сказал нотариус, и в его голосе прозвучала несвойственная ему мягкость, почти жалость. — Ваш отец был очень… своеобразным человеком. Гениальным, но своеобразным. Я исполняю его волю. Дальше — ваш выбор.
Мы вышли из кабинета нотариуса и молча остановились на тротуаре. Резкий осенний ветер гнал по асфальту разноцветные, мокрые от дождя листья. Москва жила своей привычной, суматошной жизнью — гудели машины, спешили люди, мигали рекламные огни. А мы стояли посередине этого потока, держа в руках ключ от какого-то заброшенного подвала и предупреждение о «Собирателях». Мы были островком безумия в мире здравого смысла.
— Что за чёрт? — первым нарушил молчание Макс. Его обычно весёлое лицо было бледным. — «Собиратели»? «Не просто куклы»? Сергей Сергеевич точно не писал сценарий для хоррора втайне от всех?
— Он всегда был немного… не от мира сего, — тихо сказала Вероника, обнимая себя за плечи. Она смотрела на меня. — Помнишь его кабинет, Май? Все эти странные схемы, эти рисунки… Я всегда думала, это такое хобби.
— Схемы — это одно, — возразил Паша. Он снял очки и нервно протёр их платком. — А это… это звучит как паранойя клинического уровня. И этот Волков… Его появление на похоронах, в клубе, и теперь вот здесь, в письме. Слишком много совпадений. А я не верю в совпадения.
— Я тоже, — мрачно произнёс Даня. Он не отрывал взгляда от ключа в моей руке. — Отец не шутил. Никогда. Он боялся этого Волкова. И он боялся того, что хранится в том подвале. Настоящего страха.
— Так что, мы просто возьмём и поедем по этому адресу? — спросила Вероника, и в её голосе я услышала ту же дрожь, что была во мне. — Просто проверим, какую коллекцию он там собрал? Старые кости? Заражённые грибки? Ящик с ядовитыми пауками? Даня, это же безумие!
— Мы должны это сделать, — сказала я. Мой собственный голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Я сжала ключ в ладони, ощущая холод металла, впитывая его тяжесть. — Он не стал бы так нас предупреждать, если бы это было неважно. Если там есть что-то, что может быть опасно… для нас, для других… мы не можем это просто проигнорировать. И мы не можем позволить этому Волкову получить это первым.
Я посмотрела на Егора, ища в его глазах поддержки или осуждения. Он внимательно смотрел на меня, его лицо было серьёзным. Потом он медленно кивнул.
— Она права, — сказал он, обращаясь ко всем. — Теперь мы в курсе. Игнорировать — значит оставить бомбу с часовым механизмом. Мы поедем вместе. Большой компанией. Посмотрим, что там. Если это просто старая мастерская, хлам и пыль — уедем и забудем. Выбросим ключ. Если нет… тогда будем думать. Вместе.
Решение было принято. Не откладывая. На двух машинах — Даня, я и Егор в одной, Макс, Вероника и Паша в другой — мы двинулись по указанному адресу. Город за окнами постепенно менялся. Центр с его огнями и жизнью сменился спальными районами, потом промзонами. И наконец, мы оказались там, где город кончался по-настоящему.
Индустриальный проезд находился на самой окраине, в царстве умирающих гигантов советской промышленности. Заброшенные цеха, покосившиеся заборы, разбитые стёкла, густой бурьян, проросший сквозь асфальт. Владе́ние 17 оказалось огромной, огороженной ржавым, местами проломленным забором территорией бывшего приборостроительного завода. Само слово «завод» уже не подходило. Это было кладбище машин, призрак индустрии.
Корпус 5 стоял в глубине, похожий на спящего, покрытого шрамами бетонного зверя. Половина его окон были чёрными дырами. Крыша местами провалилась. Мы припарковались у ворот. Они были заперты на толстую цепь с висячим замком, но калитка рядом поддалась после сильного, упрямого толчка Дани.
Мы вошли на территорию. Тишина. Не городская тишина, а гробовая, глубокая. Ветер гулял между корпусами, завывая в пустых трубах и гремя оторванными листами железа где-то на крышах.
Дверь в корпус была массивной, металлической, покрытой слоями ржавчины и граффити. Замок на ней был новым, явно не родным. Я достала ключ. Он был холодным и тяжёлым в моей дрожащей руке. Я вставила его в скважину. Он вошёл идеально. Я повернула.
Раздался громкий, скрежещущий, удовлетворяющий ЩЕЛЧОК. Звук, который отозвался эхом в пустом пространстве за дверью.
Даня толкнул тяжёлую створку. Она с неохотой поддалась, издав низкий, скрипучий стон, словно протестуя против нашего вторжения.
Мы вошли внутрь
Пространство было огромным, как ангар. Его заливал призрачный, серый свет, пробивавшийся сквозь грязные стеклянные панели в потолке. Повсюду, как застывшие в последнем танце скелеты, стояли станки, верстаки, столы. Всё было покрыто толстым, бархатным слоем пыли и паутины, которая колыхалась от нашего движения. Воздух был спёртым, тяжёлым. Он пах машинным маслом, старой бумагой, пылью… и чем-то ещё. Сладковатым. Тягучим. Затхлым. Как в склепе, который открыли после многих лет.
— Нужно найти спуск в подвал, — сказал Даня, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал приглушённо, съеденный тишиной. Он включил фонарик на телефоне. Жёлтый луч прорезал полумрак, высвечивая клубы пыли.
Мы все последовали его примеру. Лучи наших фонарей метались по огромному залу, как щупальца, выискивая дверь. Мы шли осторожно, стараясь не шуметь, но каждый наш шаг отдавался гулким эхом. Поиски заняли минут десять, но казалось, что прошёл час. Наконец, за горой старых деревянных ящиков с какими-то стёршимися надписями, мы нашли её.
Неприметную металлическую дверь, почти сливавшуюся с бетонной стеной. На ней не было никаких табличек. Только такой же новый замок, как на входной двери.
Ключ снова подошёл. Даня повернул его. Ещё один щелчок, тише предыдущего, но оттого не менее зловещий.
Он толкнул дверь. Она открылась с низким, скрипучим звуком, словно перед нами раскрылась пасть какого-то существа. Перед нами открылся узкий, крутой бетонный лестничный пролёт, уходящий вниз, в абсолютную, непроглядную тьму. Из темноты на нас пахнуло волной холода, сырости и того самого сладковатого запаха, только теперь он был в разы сильнее, гуще. Он обволакивал, лез в нос, в горло.
— Ну что, команда, — Макс попытался шутить, но его голос предательски дрогнул. — Готовы встретиться с коллекцией папочки?
— Перестань, Макс, — тихо, но резко сказала Вероника, цепляясь за его руку так, что её пальцы побелели.
Даня первым ступил на верхнюю ступеньку. Он был самым старшим, самым сильным. За ним, держась друг за друга, как дети в тёмной комнате, двинулись остальные. Я шла прямо за ним. И чувствовала, как Егор идёт сразу за мной. Он не касался меня, но я ощущала его присутствие спиной, как щит.
Лестница оказалась длинной. Очень. Мы спускались всё ниже и ниже, уходя глубоко под землю. Давление менялось, в ушах закладывало. Свет наших фонарей выхватывал из тьмы только грубые бетонные ступени и стены, покрытые плесенью и каплями конденсата.
Наконец, ступени закончились. Мы оказались в небольшом бетонном предбаннике, квадратной комнатке метров пять на пять. И перед нами была ещё одна дверь. Но не металлическая. Деревянная. Старая, массивная, из тёмного, почти чёрного дерева. На ней не было замка. Только тяжелая железная задвижка, почерневшая от времени.
И на этой задвижке висел огромный, ржавый висячий замок. Но он не был заперт. Он просто висел на своей дужке, будто кто-то когда-то просто захлопнул его для вида, даже не щёлкнув механизмом.
— Странно, — прошептал Паша, и его шёпот гулко разнёсся в маленьком помещении. — Почему не заперто? Если это так важно…
— Может, отец… торопился? Последний раз уходил в спешке? — предположил Даня, но в его голосе не было уверенности.
Он протянул руку, взялся за холодную, шершавую железную задвижку. Все замерли, затаив дыхание. Скрип ржавого металла прозвучал в гробовой тишине подвала оглушительно громко, как выстрел.
Даня толкнул дверь. Она медленно, со скрипом, словно нехотя, отворилась внутрь.
Мы вошли. И застыли на пороге, не в силах сделать ни шага дальше, ни издать ни звука.
Это была не просто комната. И уж точно не подвал.
Это была галерея. Или часовня. Или музей самого извращённого кошмара.
Просторное подземное помещение было полностью преображено. Стены не были голым бетоном — они были окрашены в глубокий, бархатисто-чёрный цвет. Пол выложен дорогим, тёмным паркетом, который тускло поблёскивал в свете наших фонарей. Вдоль стен, в идеальном, почти церемониальном порядке, стояли… витрины.
Семь больших, стеклянных ящиков, похожих на те, что бывают в музеях восковых фигур. Но сходство на этом заканчивалось. Внутри них были не восковые копии знаменитостей или исторических персонажей.
Внутри были куклы. Куклы в человеческий рост.
И они были самыми жуткими, самыми отвратительными и при этом гипнотически прекрасными созданиями, которые я когда-либо видела в самой страшной своей фантазии.
Первая витрина, прямо напротив входа, приковывала взгляд сразу, не отпускала. В ней стоял молодой парень. Бледное, как мел, лицо. Чёрные, спутанные волосы спадали на плечи. Его рот был растянут в широкой, безумной, до ушей улыбке. А из уголков губ струилась бурая, запекшаяся кровь, сбегая по подбородку и капая на белую, простую кофту, тоже испачканную кровавыми подтёками. На нём были чёрные, потрёпанные штаны и старые, стоптанные ботинки. Он выглядел так, будто только что совершил нечто невообразимо ужасное и получил от этого невероятное, экстатическое удовольствие. На маленькой бронзовой табличке рядом с витриной было выгравировано одно имя: «ДЖЕК».
Я медленно, как во сне, перевела взгляд на вторую витрину. В ней — мужчина. Элегантный, даже изысканный. На нём идеально сидящий фиолетово-чёрный костюм. На голове — шляпа котелок. В одной руке он держал трость с серебряным наконечником в виде ухмыляющегося черепа. Его лицо было гладким, без единой морщины, с небольшим острым носом и высокими скулами. И на месте рта у него не было ничего. Только гладкая, бледная кожа. А его глаза… они были ярко-красными, как раскалённые угли, и горели зловещим внутренним светом, который, казалось, пульсировал в такт моему сердцу. Табличка: «ЧАРЛЬЗ».
Третья витрина. Кукла с взъерошенными, торчащими во все стороны ярко-зелёными волосами и мертвенно-белым, почти синим лицом. Но самое ужасное — у неё не было глаз. На их месте были пришиты две большие, абсолютно чёрные, блестящие пуговицы. Он был одет в чёрный, местами рваный и потрёпанный костюм и белую, когда-то накрахмаленную, а теперь пожелтевшую рубашку. На шее — ярко-красный бант-бабочка, кричаще ярким пятном на этом мрачном образе. «СЭМ», — прочитал вслух Даня, и его голос был пустым.
Я не могла оторваться. Мои ноги сами понесли меня дальше, вдоль этого кошмарного парада.
Четвёртая витрина. Молодой человек с короткими чёрными волосами. Его лицо было искажено гримасой. Рот растянут до невозможного в широчайшую, безумную улыбку, обнажавшую ряды больших, кровавых и неестественно острых, как у акулы, зубов. На голове — большой чёрный колпак с бубенцами, как у придворного шута. Белая рубашка с длинными рукавами, бело-чёрные, клетчатые штаны. «УИЛЛ».
Пятая витрина. Длинные, струящиеся, белые как первый снег волосы спадали до самого пола, полностью скрывая черты лица. Фигура была облачена в длинный, старомодный чёрный плащ с высоким, поднятым воротником. И когда луч моего фонаря выхватил её из темноты, я увидела, что под водопадом волос — лишь бледный овал лица и два глаза. Глаза, полностью, без белка и зрачков, чёрные, как смоль, как бездонные колодцы. «ДЖОРДЖ».
Шестая витрина. Существо в обтягивающем, неоново-кислотно-зелёном костюме и с такими же ботинками. Белые, почти светящиеся в темноте волосы были коротко острижены. И улыбка, похожая на улыбку Уилла — окровавленная и широкая. Но самое чудовищное — его руки. Вернее, то, что было на их месте. Вместо кистей из рукавов торчали длинные, изогнутые, острые стальные лезвия, отполированные до зеркального блеска. Они отражали наши перекошенные от ужаса лица. «ВИЛЛИ».
И седьмая. Последняя. Та, что стояла в глубине зала, на небольшом чёрном подиуме. Она была самой большой. В ней находился… Он. Дрейк. Его тело было облачено в безупречный, дорогой чёрный костюм, на кистях — белые перчатки. Поза — спокойная, почти небрежная. Но его голова… Она была полностью чёрной. Матово-чёрной, как уголь. На этом чёрном фоне сияла единственная деталь — широкая, белая, зловещая улыбка, доходившая почти до невидимых ушей. А сами уши, если присмотреться, были длинными, заострёнными, как у какого-то инопланетного или инфернального существа. Он не просто стоял. Он излучал. От него исходила та самая давящая, ледяная пустота, которую я чувствовала с самого кладбища. Он был источником. «ДРЕЙК».
Никто не мог вымолвить ни слова. Мы стояли, парализованные смесью первобытного ужаса, отвращения и какого-то непонятного, грешного восхищения. Работа была выполнена с пугающим, сверхъестественным мастерством. Каждый шов, каждая складка ткани, каждая капля бутафорской крови выглядели абсолютно реальными. Каждая кукла дышала такой зловещей жизненностью, что казалось, они вот-вот моргнут, повернут голову, шагнут вперёд и разобьют хрупкое стекло.
— Господи… — выдохнула Вероника, прижимаясь к Максу так, будто хотела сквозь него пролезть. — Что это? Что он собирал?
— Это не просто коллекция, — прошептал Паша, и его рациональный, упорядоченный мир дал в эту секунду глубокую, болезненную трещину. — Это… это что-то другое. Это не искусство. Это не наука. Это что-то третье.
И в этот момент я почувствовала. Резкую, жгучую, как от прикосновения раскалённого железа, боль на тыльной стороне левой ладони. Я вскрикнула, инстинктивно отшатнулась и схватилась за больное место.
— Майя! Что такое? — Егор оказался рядом мгновенно.
Все обернулись ко мне. Я, дрожа, разжала пальцы правой руки. На нежной коже левой ладони, прямо между косточками, ярко-алым, словно только что нанесённая татуировка, сиял идеально ровный, чёткий знак.
Пятиконечная звезда
— Что это? Откуда? — испуганно спросил Даня, хватая меня за запястье.
— Я не знаю! — мой голос сорвался на визгливый шёпот. — Просто… заболело, и появилось!
И в этот самый момент, в оглушительной тишине зала, раздался тихий, сухой, скрипучий звук. Звук, который невозможно спутать ни с чем.
Звук поворачивающейся головы.
Мы медленно, словно против своей воли, ведомые одним ужасом, повернулись назад, к витринам.
Кукла по имени Джек, с окровавленной улыбкой, всё ещё стояла на своём месте. Его тело было неподвижно.
Но теперь его голова была повёрнута на несколько градусов в нашу сторону.
А его стеклянные, ничего не выражавшие секунду назад глаза, теперь смотрели. Прямо на меня.
И в глубине седьмой витрины, в абсолютной черноте лица Дрейка, его мертвенно-белая улыбка, казалось, стала чуть шире.
ГЛАВА 4
ШЁПОТ В СТЕКЛЕ
Тишина после того звука была не просто отсутствием шума. Она была живой, плотной, давящей субстанцией, которая заполнила собой всё пространство подвала, вдавила нас в пол и залила уши вакуумом после взрыва. Мы застыли, впиваясь взглядами в повёрнутую голову Джека. Несколько секунд, которые растянулись в вечность, никто из нас не мог пошевелиться, не мог отвести глаз. Стеклянный взгляд куклы, пустой и в то же время невероятно осмысленный, был прикован ко мне. Я чувствовала его на своей коже — холодный, иссушающий, голодный.
— Это… это нам показалось? — первым выдохнул Макс, и его голос, громкий и неестественный в этой тишине, разбил ледяное оцепенение, как молоток — стекло. — Движение? От сквозняка, наверное. Дверь же открыли…
— Здесь нет сквозняка, — безжизненным, монотонным тоном констатировал Паша. Он указал лучом своего фонаря на плотно пригнанные, герметичные стыки стеклянных витрин. — Капсулы. Абсолютно герметичные. Никакого движения воздуха внутри или снаружи. Физически невозможно.
Вероника тихо, сдавленно всхлипнула, зажимая ладонью рот, чтобы не закричать. Её глаза, широко раскрытые, были полны слёз ужаса. Даня резко, почти броском, шагнул вперёд, заслонив собой меня, словно ожидая, что стекло витрины лопнет и тот, кого мы назвали Джеком, выпрыгнет наружу с своей окровавленной улыбкой.
Но ничего не произошло. Куклы стояли неподвижно. Все семь. Только неестественный поворот головы Джека и жгучая, пульсирующая метка на моей руке были неоспоримыми, осязаемыми доказательствами того, что произошло нечто за гранью всякого понимания, за гранью законов нашего мира.
— Выходим, — скомандовал Даня, и в его голосе, всегда таком ровном, прозвучала сталь, холодная и не знающая возражений. — Немедленно. Все. Назад по лестнице. Быстро. Не оглядываясь.
Его команда сработала как щелчок. Панический страх, сдержанный до этого шоком и любопытством, вырвался наружу, затопив всё. Мы бросились к двери. Я почти не помнила, как поднялась по той бесконечной бетонной лестнице. Я бежала, сжимая в кулаке больную руку, чувствуя, как звезда на ней пульсирует тупой, жгучей болью, как второе сердце. Позади себя я слышала тяжёлое, прерывистое дыхание друзей, топот их ног, сдавленный стон Вероники.
Мы вывалились из корпуса на залитую тусклым, серым дневным светом территорию завода, словно вынырнули из ледяной, чёрной воды. Все остановились, судорожно глотая холодный, но такой живительный воздух, опираясь о стены, о колени. Я стояла, дрожа всем телом, и смотрела на свою ладонь. Звезда горела на коже ярко-алым пятном, как клеймо.
— Что это было? — почти крикнула Вероника, обращаясь ко всем и ни к кому одновременно. Её лицо было мокрым от слёз. — Что это, чёрт возьми, было?! Они… они посмотрели на нас! Одна из них… повернулась!
— Не могли они посмотреть, — пытался убедить себя и всех Паша, но его лицо было пепельно-серым, а руки дрожали так, что он едва удерживал телефон. — Это… это механизм. Дистанционное управление. Сергей Сергеевич был блестящим инженером, он мог сконструировать…
— Инженером? — перебил его Макс с истерическим, срывающимся смешком. Он тряхнул головой, словно отгоняя мух. — Ты это видел? Там внизу семь голливудских кошмаров на хэллоуин! И один из них, блин, ШЕВЕЛЬНУЛСЯ! А у Майи… — он показал пальцем на мою руку, — что это у тебя на руке, Май? Откуда?
Все взгляды, полные ужаса и вопроса, устремились на меня. Я инстинктивно прикрыла ладонь, но было поздно. Знак звезды был ярок, чёток, невозможно его отрицать.
— Я не знаю, — прошептала я, и мой голос прозвучал таким потерянным, таким детским, что мне стало стыдно. — Я не знаю… Она просто появилась. Когда я на них смотрела.
— Нам нужно уезжать, — твёрдо, без тени паники, сказал Егор. Он не выглядел так, как мы — растерянными, напуганными до смерти. Он выглядел собранным, но его глаза были тёмными, серьёзными, а челюсти напряжены, как у боксёра перед ударом. Он подошёл ко мне и мягко, но настойчиво взял за локоть. — Сейчас главное — чтобы все успокоились и пришли в себя. Обсудим всё, когда придём в себя. Не здесь.
Это место… оно нехорошее.
Мы молча, не глядя друг на друга, побрели к машинам. В салоне Даниной машины, где сидели мы с ним и Егором, царила гнетущая, тяжёлая тишина. Даня, сидевший за рулём, сжимал его так, что его костяшки побелели. Он смотрел прямо перед собой, но я знала — он не видел дороги. Он видел ту комнату. Я смотрела в боковое окно на мелькающие серые дома, но перед моими глазами стояла улыбка Джека. И бездна лица Дрейка. И ощущение той пустоты, что шла от него.
Егор не предлагал ничего. Он просто сидел сзади, и его молчаливое присутствие было единственным, что не давало мне свалиться в истерику. Когда мы въехали в город, он наклонился вперёд.
— Поедем ко мне, — сказал он не мне, а Дане. — У меня там спокойно. И… безопасно. Насколько это сейчас возможно.
Даня лишь кивнул, не споря. Никто не стал возражать.
Пентхаус Егора на одной из сталинских высоток был другим миром. Пространство, свет, воздух, панорамные окна от пола до потолка с видом на весь город. Здесь не было пыли, запаха тления и этого давящего чувства опасности. Здесь было чисто, дорого и… нормально. Ненормальная нормальность, которая сейчас была нужнее всего.