Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 5

Глава 90

Бетон дрогнул под ладонью, и я почувствовал это раньше, чем услышал. Низкий, утробный толчок, от которого в зубах зазвенело стекло. Первая кислотная растяжка из тех, что мы ставили в первые сутки блокады, кончилась. Сапёры долбанули так, что даже брызги не успели испариться, а просто осели на стенах жирным серым слоем. Счёт пошёл. Теперь не час, не полтора. Минуты. Может быть, двадцать, пока они разберутся со второй секцией, где я заложил двойной контур феромонов. Мне нужно было вывести людей из прострела — не дать частной армии запереть их у собственного щита.

Из двадцати девяти я отделил девятерых: себя, Петю, Катю, Тагира, Василису, Акима, Стёпу, Лёву и Тони. Тимур с Артуром увели остальных двадцать в боковой технический карман к теплотрассе, не к освещённому пролому. Тимур забрал копию списка, раненого Ильина передали под руки ремонтникам. Тагир закрыл за ними разделительную дверь. Она оставалась на щеколде изнутри — по сигналу откроют. Сначала я найду наружный ход, потом выведем остальных тем же маршрутом.

— Держим периметр! — Тагир встал поперёк прохода к люку. Щит упёр в стену, кулак сжал у подбородка — ещё бы автомат сейчас попросил. — Если выйдем наружу, нас порвут тепловизорами! Здесь узко! Мы их тут всех перебьём, как в «Подземке»!

Последнее он крикнул уже Акиму. Тот кивнул, но я видел его ботинок: переступил назад, поближе к Тагиру. «Всех перебьём» хорошо звучало, пока никто не требовал первым выглянуть под тепловизор.

Аким встал возле Тагира, Стёпа прижал рацию к груди. Лёва подтянул больную ногу к стене, заслонил сумку с журналом локтем. Стоило мне посмотреть на люк, все трое тоже повернулись туда, а потом обратно к щиту. Здесь они хотя бы знали, откуда прилетит. За крышкой придётся сперва искать укрытие, и это их держало крепче любого приказа. Я понимал их до злости: сам четыре дня возился с коридорами, пробивал тоннель, убеждал людей, что за бетоном можно выжить. Теперь этот бетон трещал, а они всё ещё верили мне вчерашнему.

Шагнул к ним. Пика в руке привычно тяжелела, но правая рука всё ещё предательски дрожала после троса, долгой осады и перегруза. Трясучка, которая не давала спать. Я сжал челюсти, перехватил пику левой ближе к середине. Правой придерживал, не заставлял разгонять её на каждом шаге.

— Тагир, — я положил комель пики на край его щита, заставляя посмотреть на меня. Голос опустил, но эхо донесло его до каждого угла. — Посмотри на стену.

Он посмотрел. Там, где вчера висела схема вентиляции, которую мы начертили маркерами, теперь зияла чернота. Осколки бетона крошились.

— Ты хочешь сидеть здесь? — я приподнял пикой отвалившийся край схемы, указав на чёрную трещину за ней. — Пока они будут долбить этот коридор? Они придут не через главные ворота. Они придут сверху, снизу и сбоку. У них частная армия. У них тяжёлая техника. А у нас девять человек у этого люка и ещё двадцать за перегородкой. Щит с трёх сторон не закроет ни тех, ни этих. Оборона этого бункера — это могила для всех нас. Не последний рубеж. Могильник.

Тагир открыл рот, чтобы возразить, но Катя опередила его. Она стояла в тени, держа камеру на плече, объектив чуть прикрывала рукой.

— Дима прав, — Катя подвела объектив к трещине, другой ладонью придерживая камеру от вибрации. — Я видела, как они ставят датчики на внешнем кольце. Они не штурмуют. Они ждут, пока мы сами вылезем или задохнёмся. Если мы останемся, нас выкурят газом.

Катя включила запись и убрала пальцы от объектива. Красная точка отразилась на её ногте. На секунду захотелось велеть спрятать камеру: ладонь пригодится на лестнице. Но она уже подвела ремень под локоть, придержала корпус плечом. Значит, опять понесёт. Я отвернулся к карте, прежде чем она успела поймать мой взгляд.

— Идём, — я отвёл пику от щита и пошёл к карте, оставляя Тагиру место повернуть его вдоль прохода.

Карту бункера держали у стены две ржавые кнопки. Тагир задел плечом нижний угол, бумага захлопнулась; пришлось придавить её древком. Старые отметки ремонтников ещё читались — восьмилетней давности, номера складских отсеков и линии вентиляции. Я провёл остриём вдоль водостока. Линия обрывалась внутри рамки. Наружных выходов здесь вообще не рисовали, будто бункер строили исключительно для тех, кому уже никуда не надо.

— Куда? — спросил Стёпа-связист, хромая рядом со мной. Его левый ботинок протекал, вода сочилась из дырки в подошве.

Прикрыл глаза, стараясь отделить гудение насосов от голосов. Эти тоннели я проходил в первой линии сотни раз и мог бы на ощупь узнать скобу, о которую однажды разбил колено. Но на старой карте ярусы соединялись иначе, чем здесь: по ней вслепую людей не поведёшь. Я помнил повороты, а за нынешней стеной мог оказаться совсем другой проход. Всплывали мокрая ржавчина, наклон дна, сквозняк у поворота. Я задержался на сквозняке, вспомнил собственный карандаш у страницы с котом. Там я записывал насосную станцию. Двенадцать лет оставили мне хотя бы привычку делать записи до того, как отнимут голову.

— Дима? — позвал Петя. Он стоял позади всех, потирая растёртую ступню. Он коснулся моего кармана: там лежала его прежняя зажигалка. Я достал её, вложил ему в ладонь. У воды ему пригодится знакомый пластик — только не газ.

— Подержи. Вернёшь наверху, — я закрыл его пальцы вокруг корпуса. Петя кивнул, убрал рядом с монетой. Колёсико тихонько звякнуло о металл.

Достал дневник. Тетрадь в линейку, с котом на обложке. Страница, исписанная моим почерком неделю назад. Запись от руки, сделанная по старой памяти до этой осады. Место под станцией насосов я вынес на бумагу отдельно от общей схемы; сейчас сверял этот ход с тем, что видел вокруг. Кот лежал перед глазами, и нужную строчку можно было показать всем. «Дк-7. Люк под станцией насосов. Вода идёт на юго-восток».

Дренаж не попал на старый план. Я помнил его ширину по застрявшему плечу и теперь прикинул Тагиров щит: пронесём вдоль тела, разворачивать придётся уже за поворотом. Бронегруппа там встанет в затылок друг другу, оператору турели негде будет выдвинуть станок. Если они полезут за нами, первому достанутся все теснота, вода и чужие сапоги сзади. Нам этот подарок тоже не понравится, но хотя бы получится уйти из-под тяжёлой техники.

— Вот сюда, — я ткнул пальцем в строчку дневника, придвинул к фонарю Тони. — Через венткамеру и вниз. По дну.

Катя щёлкнула затвором камеры, фокусируя кадр на странице дневника.

— Бумага спасает маршрут, — Катя наклонила объектив, уложив мою строчку в кадр целиком. — Хорошо, что ты пишешь как курица лапой, но читаемо.

— Быстро, — я закрыл тетрадь пальцем на этой странице, вернул в сухой внутренний карман. — У нас нет времени спорить с памятью.

У технического люка Стёпа остановил меня локтем. В обеих руках у него был малый блок глушителя маячка, снятый с проверочного плеча повторителя. Основной корпус остался в бункере, а этот он собрал из трофейного реле и старой рации; корпус успел так нагреться, что связист держал его через рукава. Я всмотрелся в индикатор. Наш знакомый грязный сигнал. Сапёрский пеленгатор поведёт по нему прямо к нам, если Стёпа спустится с блоком. Свистящий ящик на пустом выступе заставит их потерять время здесь.

— Оставь его, — я указал тупым концом пики на сухой выступ возле люка. — Положи на пол. Открой крышку. Пусть сигнал рвётся наружу.

Стёпа удивлённо моргнул.

— Но... мы же потеряем маскировку. — Стёпа прижал крышку к индикатору, перекрыв свистящий зазор.

— Именно это нам и нужно, — я снял с пояса помеченный модуль, положил рядом с блоком. — Пусть бьют по пустому коридору. Пусть думают, что мы прячемся здесь. А мы уйдём по воде. Тишина — это жизнь. А этот маячок — приманка.

Стёпа открыл крышку блока, развернул экран помех наружу, питание оставил. Глушитель засвистел тонко, как чайник. Я подцепил пикой скобу технического люка, потянул левой. Крышка пошла, открывая лестницу вниз.

Внизу скобы терялись в черноте. Тагир спустил щит ребром, протиснулся сам, и только после его короткого «чисто» пошли остальные. Петя пропустил меня и остался замыкающим. Закрепив фонарь над плечом, я перебросил пику за спину и ухватился левой за первую скобу. Правую прижал к груди. На каждом шаге древко толкало между лопаток, фиксатор тянул предплечье; спускался медленнее, чем хотелось, и слышал, как Петя ждёт наверху, переступая возле крышки.

Наверху раздался взрыв. Второй заряд сапёров. Потом третий. Грохот покатился по бетонным жилам бункера, сбрасывая пыль с потолка. Свет мигнул и погас. Фонари выхватывали из темноты лица моих людей. Испуганные. Живые.

— Они вошли, — Тагир прижал щит к потолочной скобе, прислушиваясь к третьему удару. — Прямо сейчас.

Проверять Тагирово «вошли» было некому. Я махнул ему дальше и сам нагнулся под низкий кожух. Сырость защекотала нос, потянуло ржавчиной. Из шахты пришёл знакомый до-диез — вентилятор на следующем ярусе, тот же промышленный гул, который в первой жизни мешал заснуть после смены. Сейчас захотелось рассмеяться ему навстречу: работает, зараза. Пока слышно, нам есть куда идти. Тагир тоже прислушался и уступил мне начало колонны.

Шахта привела нас к дренажному тоннелю. Вода стояла здесь по грудь. Холодная, чёрная, вонючая.

— Идём, — я снял пику с ремня, тупым концом проверил дно у первой ступени.

Мы вошли в воду. Ледяная волна обожгла ноги, и я выдохнул сквозь зубы, не останавливаясь на первой ступени. Повязки на обеих ладонях намокли; левую я ещё мог сжать на древке, правую держал ближе к корпусу. Я шёл первым, пика в левой, фонарь на разгрузке выше воды. Правая придерживала древко у корпуса, чтобы не тянуть больное предплечье.

Вода поднималась выше пояса; каждый шаг приходилось проталкивать сквозь неё, а под ногой ещё надо было найти дно. Пику из воды я не вынимал. Лучше сейчас упереться древком в провал, чем следующим шагом уйти туда самому. Шаги гулко отдавались в замкнутом пространстве.

Сзади послышался бульк.

— Дима! — Петина ладонь хлопнула по воде, не нашла стену.

Обернулся на Петину ладонь — и она ушла под воду. Луч его фонаря перевернулся, на миг осветил сапоги снизу и провалился в слив. Над горловиной крутилась мутная воронка: прорванная труба прибавила тяги, а мы её не услышали за вентилятором. Петя даже вдохнуть для крика не успел. На поверхности остался край пузыря; лопнул, и я уже толкал воду грудью туда, где он только что стоял.

До него было несколько шагов, но ноги вязли в потоке. Нырнул с пикой в левой, правым плечом упёрся в стену. Вода ударила по ушам. За пузырями ничего не видно; упёр древко в край слива, освободил левую, нащупал сапог и потянул вверх — нога подалась и встала намертво. Его держало ниже, у решётки. Ещё рывок только сломает ему голеностоп. Я перехватил древко, нащупал остриём край металла и вынырнул за воздухом, уже разворачиваясь к Тагиру.

Воздуха хватило на один вдох.

Подал Тагиру длинный конец пики, ещё отплёвываясь от воды. Под водой Петин сапог держало краем сорванной сливной решётки. Я сунул остриё между нею и бетонным выступом, ладонью показал Тагиру, куда давить. Короткое плечо — под решётку, длинное — в его руки. Он навалился весом, край приподнялся. Левой я схватил Петин ремень, потянул в сторону от горловины. Сначала вышел ботинок. Затем тело пошло вдоль стены. Петя вылетел из воды, кашляя водой и слизью. Мы вытащили его на ближайшую бетонную полку, торчавшую из потока.

Он лежал, раскинув руки, и смотрел в потолок. Капли стекали с его ресниц.

— Живой? — я положил ладонь между его лопатками, задыхаясь рядом с ним.

Петя кивнул и сразу закашлялся. Я подхватил его за плечо, помог повернуться; с губ потекла чёрная вода. Он отдышался, вцепился в мой рукав и поднял лицо. Форму этих глаз я помнил, а прежнего цвета не знал — он был выжжен из памяти. Можно потом рассмотреть нынешний. Лишь бы он вот так смотрел, злился на воду и сжимал ткань, словно я собирался оставить его на полке.

— Ты нас всех вытащишь, да? — Петя ухватил мой рукав над запястьем, не отпуская, когда я хотел повернуться к остальным. Голос сорвался, но вопрос был ясный. Без юмора.

Я задержал ладонь у него между лопаток. «Всех» хотелось сказать сразу, на том же выдохе, на котором он ещё выкашливал воду. Так удобно: кивнуть, поднять его, бежать. Петя поверит. А дальше за поворотом я могу не успеть. У него на губе прилипла мокрая нитка, я стёр её большим пальцем и только тогда ответил. Лучше пусть рассердится сейчас, чем услышит от меня красивую ложь.

— Всех, кого смогу, — я накрыл его пальцы своей ладонью, удержал рукав у него в кулаке.

Петя смотрел ещё три секунды. Между нами капало с его подбородка; где-то сбоку Тагир придерживал пику, и древко поскрипывало о бетон. Рукав Петя не отпустил. Я тоже не стал вытягивать руку. Пусть услышит это «смогу» до конца — вместе со всем, чего я не обещал. Потом он перевёл взгляд на воду, подвёл здоровую ступню под себя. Здесь мы уже задержались слишком надолго.

— Вставай, — я подставил левое предплечье ему под здоровый локоть. — Нам нельзя стоять.

Мы двинулись дальше. Темп упал. Петя хромал, вода холодила его ступню. Стёпа поддерживал его. Я шёл впереди, читая эхо. Гул вентилятора становился громче. Он смешивался с чужими голосами.

Перед нами выросла решётка. Толстая, сварная. Выход из дренажа в венткамеру. Решётка была заварена. Петли срослись с рамой.

— Пробьём? — Тагир упёр край щита в сварную раму, проверяя, куда она подастся.

— Нет, — я придержал щит пикой, не дав ему стукнуть по шву. — Шум убьёт нас. Они услышат.

Я осмотрел раму. Гул вентилятора внутри камеры был мощным. Вибрация передавалась на металл. Есть ритм. На пике ноты дрожит весь кожух, на сварном шве виден ржавый провал. Бить надо туда, а скрежет утопить в вентиляторе.

Отступил на два шага по обнажившемуся у решётки бетонному дну. Разбежался. Левая, толчковая нога ударила в воздух, тело ушло в прыжок. Я бил пяткой в ржавый сварной шов рамы ровно в тот момент, когда гул достиг пика. Металл заскрипел. Петли лопнули. Решётка отлетела внутрь.

Падение утонуло в общем гуле. Тагир подхватил край щитом, не дал решётке хлопнуть второй раз. Снаружи нас не окликнули.

Мы протиснулись в проём. Венткамера была большой. Пустой. Свет фильтров подсвечивал пыль. За решёткой второго фильтра виднелся тоннель. Широкий. Чистый. И он был заполнен людьми.

Но люди были не наши.

Я прильнул к стеклу фильтра. Сквозь шум слышался голос. Командирский. Резкий, с хрипотцой.

— Турели не спят! Проверить сектор прострела! — Человек в полковничьей куртке прижал рацию к губам, указал двум бойцам на дальний поворот.

Приор. Я чуть не выговорил его фамилию вслух, когда он рявкнул на бойца у дальнего поворота. В «Северном» полковник погибнет через три года — так было в первой жизни. А здесь торчит его куртка, скрипит рация, два подчинённых поспешно уступают дорогу. Со стрельб я помнил его схемы, и они могли нас выручить. Однако сейчас он сам вывел операторов к этому коридору и снял людей с ближнего поста. Я проследил за двумя уходящими спинами. Куда их гонит? У портала он сегодня распоряжался иначе, чем у бункера на учебной схеме.

За Приором стояли шесть автоматических турелей. Шесть лучевых модулей «Лекс-4» на поворотных станках. Сектор прострела перекрывал весь тоннель. Ни один человек не мог пройти через него живым.

Я отсчитал станки по нишам и снова вернулся взглядом к первому. Ствол отвёрнут от входа. Второй тоже. На учебной схеме они перекрёстно запирали ближайший проход, здесь же все шесть ловили дальний тоннель. Я прижал тетрадь через куртку: линия к порталу, вот куда они смотрят. Приор готовил огневой коридор не для тех, кто полезет в бункер снаружи. Я покосился на наших: мы как раз выбирались изнутри.

Кому ещё предназначались эти стволы, спросить у полковника не получалось. Зато отвечать им через несколько минут придётся нам. Я убрал щёку от стекла, уступая место Катиному объективу.

Катя подползла ко мне. Её камера была включена. Объектив поймал отражение в стекле.

— Что там? — Катя уложила камеру на край фильтра, прижала корпус рукавом, чтобы не звенел.

— Тупик, — я показал ей шесть ниш, потом монтажный карниз над ними. — Но мы найдём выход.

До этой камеры девятка добралась. За нами остались запертые коридоры и Тимур с двадцатью людьми; снаружи пока никто не повернул головы в нашу сторону. Я хотел удержать эту тишину хоть на один вдох. За фильтром оператор обошёл станок, проверил крепление. Шесть стволов между нами и выходом, а Тагир уже прислушивался к преследователям сзади. Задерживаться больше было негде.

Глава 91

У решётки я прижал спину к бетону, чтобы хоть на минуту снять вес с ног. Вентилятор бил в позвонки через куртку. С одной стороны кожуха тянуло холодом тоннеля, с другой ещё выдувало жар из бункера. Правые пальцы онемели до костяшек; подвёл к ним левую, ощупал повязку. Та мокрая, но держится. После растяжек и воронки хотелось опустить пику на пол и больше не поднимать. Не получится: за стеклом «Лекс-4», а схему этого створа я ещё помню. В дневнике лежит выходной сектор. Стрельбу надо вынести туда же, пока могу назвать цифры без чужой подсказки.

Сектор прострела «Лекс-4».

Эти цифры сидели в черепе как заноза, чистые, отполированные двенадцатью годами первой жизни. Шесть стволов. Два наёмника-оператора в боковых нишах, правая выше левой на полметра. Мёртвая зона под верхним краем щита. Цикл облёта — четыре секунды. Пауза для перезарядки тепловизора — восемь десятых. Если идти по схеме, у тебя есть окно в двадцать две секунды, чтобы проскочить створ и нырнуть за бетонный пилон перед второй турелью.

«Примените — сотрётся». Я сам себе повторил это, посмотрел на кота, выглядывавшего из внутреннего кармана, и накрыл ладонью Катину камеру. Она повернула ко мне голову. Объяснять некогда: отвёл объектив к кожухам, продиктовал углы и паузы, потом попросил захватить ниши. Старую карту я помнил, но нынешние ярусы с ней не сходились; запись лежала под рукой, её можно было сверять по ходу. Со стрелковой установкой проделаем то же, только до применения. Катя проверила индикатор и дала мне договаривать.

— Дим! — шёпот Пети резанул по ушам острее гула. Он лежал на животе слева от меня, подбородок упирался в арматуру решётки, глаза горели тем самым огнём, который я видел в нём всегда, когда он хотел сделать что-то раньше всех. — Там два ствола видно. Я полезу справа. У них там мёртвый угол.

— Лежи, — я прижал Петю за плечевой ремень к бетонному краю, голос опустил до шёпота.

— Я могу. — Он выставил здоровую стопу к нижнему проёму, пробуя, как скользнуть.

— Ты можешь, но ты не будешь. — Я удержал ремень, пока он не вернул стопу за решётку.

Петя повернул ко мне лицо, и свежая царапина на скуле потянулась вслед за улыбкой. После воронки он уже успел обидеться на собственную слабость. Удерживать за ремень долго нельзя: вывернется, полезет доказать. Я ослабил хват, но ладонь оставил на плече. Этот щуплый парень только что цеплялся за мой рукав и просил вытащить всех. Теперь предлагает себя первым. Уговорить его лежать будет труднее, чем объяснить турели.

— Смотри, — я потянул его за рукав ближе к себе, чтобы наши лица оказались в одном секторе тени. — Видишь ту нишу? Верхняя. Там оператор. Он не смотрит вниз. Он смотрит на коридор. Как только мы полезем, он нажмёт кнопку. Турель возьмёт тепло. Твоё. Моё. Василисы. Любой движущийся объект в этом квадрате сгорит быстрее, чем ты успеешь моргнуть. Это не мёртвый угол, Петь. Это живая мясорубка.

— И что делать? Ждать? Пока они туда не придут? — он кивнул на запад, где за поворотом уже слышался топот сапёрных ботинок. Они шли. Время кончалось.

— Мы идём, — я положил левую ладонь ему на плечо и притянул ближе, чтобы расслышал за гулом. — Но идём вместе. Ты держишь нижний угол. Я беру твою спину. Мы делаем связку.

Он сперва дёрнулся: решил, опять прижму к бетону. Я убрал нажим, повернул его к нише, давая самому рассмотреть кожух. Петя потянул шею и отодвинул щёку от мокрой решётки.

Петя перестал тянуть ремень. Он перевёл взгляд с моей пики на Тагиров щит, потом вниз, к нижнему краю проёма. Видно было, как прикидывает: куда девать ноги, откуда я возьмусь сверху. Наконец подставил ладонь под древко.

— Я подаю тебе пику? Из-под щита? — Петя подставил ладонь под древко, проверяя хват.

— Нет, пика остаётся у меня. — Снял со скобы ремонтный лом и вложил рукоять в Петину ладонь. — Лезешь под верхний кожух. Датчик сбоку тебя поймает, а ствол ниже тридцати градусов не опустится.

Петя заглянул в проём и показал пальцем нижний привод. Я кивнул.

— Вот туда вклинишь лом. Руки внутрь не суй, их там перекусит. Тагир! Щит по полу, на соседний канал. Я с карниза зайду сверху.

— На полу не бросать? — Тагир повернул щит ребром, пробуя, пройдёт ли край.

— Держишь до Петиных ног. Когда окажусь в створе, пойдёшь за мной.

Петя перехватил лом под головкой, потянул на себя, прикинул усилие. Смешно короткая железка рядом с моей пикой; зато пролезет под кожух, где длинным древком нечего делать.

Петя провернул лом в ладонях, пощёлкал головкой о собственный сапог и перестал. Готов. Тагир тоже подвинул щит к проёму, откинул с его нижнего края кусок проволоки. Я поглядел на этот край: между ним и стволом придётся жить Петиной спине. Щит должен успеть раньше соседнего датчика.

— На него смотри, — сказал я Тагиру. — Не на меня.

Тагир поднял бровь, потом кивнул. Можно было отпускать лом.

— Ладно, — Петя спрятал зажигалку поглубже, перехватил лом у головки. Усмехнулся. Криво, но честно. — Только если я первый удар получу, ты мне потом бутылку воды отдашь.

— Обещаю. — Я коснулся фляги на его разгрузке, подвинул ближе к здоровому боку.

Катя поднялась на колено, придерживая камеру обеими руками. Объектив теперь смотрел на нас. Палец у кнопки дрожал так, что я невольно полез поддержать корпус, но она отодвинула его на сантиметр: не мешай. В кадр должны войти и Петя с ломом, и мой карниз. Я наклонился к ней, чтобы не кричать через вентилятор.

— Катя, — я наклонился к её уху, придержал край камеры, чтобы не ударилась о фильтр. — Снимай всё. Каждый выстрел. Каждую рожу. Схему до применения тоже снимай. Если Система заберёт её, на записи останется. Если мы умрём, пусть мир увидит, как мы умирали правильно. И кто нажимал кнопки.

Катя кивнула, подвела ремень под локоть и проверила экран. На нём аварийная лампа выжгла белое пятно. Она отвернула объектив на ладонь в сторону, поймала моё плечо и верхний кожух.

— Не стой ко мне спиной, когда будешь цифры говорить, — прошептала. — Вентилятор половину сожрёт.

Я подался к микрофону, ещё раз повторил угол и паузу. Она подняла большой палец. Теперь в её кадре оставалась схема, с которой мы полезем, а не только наши мокрые лица.

Убрал тетрадь поглубже, пошевелил пальцами в фиксаторе. Он держал правую жёстко, и разминать там было нечего. Левой размял запястье, перехватил пику, пощупал все три замка. Муфта сидела плотно, усиленный стальной штырь не гулял. После воды металл скользил; вытер середину рукавом, снова провернул древко. Двенадцать лет на жердях оставили технику; для этого круга мне хватало места между карнизом и нишами, которые я видел перед собой. Хват под круг помнил без цифр. Катя поднесла микрофон, и я повторил ей оставшийся расчёт до первого шага — потом проверить его в голове уже не сумею.

Петя растянул мышцы ног. Он потянул растёртую ступню, поморщился, но не стал жаловаться. Он готовился прыгать в ад. Стёпа, связист, сидел позади, держал свою рацию над водой. Глушитель с помеченным модулем остался у пустого люка. Василиса проверяла бинты из общей аптечки, её руки тоже были спокойны, профессиональны. Лёва и Тагир стояли у стены, готовые бежать за нами.

В просвете сверкнуло синим; привод щёлкнул, ствол вернулся назад. Я прислушался к следующему щелчку. Четыре секунды. Тагир потянул щит ближе к полу, Петя разлёгся перед ним и сунул лом под грудь.