Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 8

Глава 5

После обеда снова ходил между полигоном и домом. У каждой двери задерживался: кто что успел, нужна ли помощь? Привычка пересчитывать людей осталась, но теперь за дверьми работали, спорили, звали друг друга. Проверю, что все на месте, — и уже тянет заглянуть, что у них получается.

Надя гоняла двери: открывала, закрывала, сверяла смены. Заглянул в её график — расписание поездов, только наших, домашних. Надя следила за мной, пока читал, и к следующей двери пока не шла. Дочитал последнюю смену, вернул ей график и кивнул: годится. Только тогда она пошла проверять дальше. Олег пересчитывал инвентарь трижды и на третьем разе недосчитался одного карабина — который тут же нашёлся в кармане у Льва Сомова. Лев выложил карабин на стол перед Олегом, разгладил пустой карман и пояснил: «Для двери брал». Олег вписал возврат и протянул ему тетрадь. «Для двери и подпиши». Лев вздохнул, но расписался.

Марк сидел с источниками: копии двух третей журнала — у Кати и у Артура, оригинальная треть — у Ады, другая — у Ланского. Он читал медленно, помечал номера строк, различая текст исходника и поздние пометы на полях копий, и говорил: «Это примечание переписчика. В исходную строку его не тащим». Лев рядом переводил выписки — не языки, а слог: из канцелярита в человеческий. Задержался у них за спиной. Марк постучал карандашом по номеру строки, Лев вернулся к ней в выписке; лишнее слово, перенесённое с поля, зачеркнули оба. Можно было идти дальше — эти сверяли друг друга без меня.

Вера сверила медкладовую с Ингою — перекрёстно, положив обе описи рядом на столе, — и получила ключи под свою подпись. Инга уходя сказала: «Аккуратнее меня будет», — и Вера покраснела от гордости.

У Кирилла задержался возле замков: он смазал, подтянул, повесил свою пломбу на оружейную. Когда пришла смена Смолиной принимать охрану, дождался и передачи под подпись. Кирилл пересчитал патроны ещё раз — счёт сошёлся с ночным, до патрона. Вот теперь мог уйти, не возвращаясь к этой двери с очередным вопросом.

А Сева работал с Адой.

Ада была глухая. Сейчас с Севой она обходилась без голоса — дощечка, мел, жесты; Сева читал её руки, а она читала его губы. Они размечали метки — систему опознавания своих, которую Сева знал пальцами, не памятью: не восстановленную биографию, а навык, который обнаружил в себе только сегодня, когда Ада случайно повела кисть, и он ответил.

Я смотрел издали. Сева показал ей жест — большой палец, короткое движение. Ланской показал его перед тем, как остановить мою пику в отмеченном секторе, — я это видел на записи и живьём помнил колонну спиной. Но откуда жест — Сева не знал. Он показывал его как вопрос, а не как ответ.

Ада на дощечке написала: «На кадре совпадает. Кто научил — ищем». И добавила: «Сева — быстрый».

Сева прочитал, посмотрел на меня поверх её рук и чуть улыбнулся. Утром он закрывал тетрадь, отвернувшись от меня; сейчас подвинул её так, чтобы мне были видны Адины пометки. Подошёл поближе, и он показал следующую метку. Разговор про рейд мы ещё помнили оба, но работать вместе это уже не мешало.

Вечером городской Гриша вернулся из своей мастерской с двумя учениками. Проверил у новичков базовое: кто держит строй, кто дышит, кто слышит стоп. Вердикт был честный:

— Тридцать пятого — полевой рейд. Для моих учеников. Спасённые пока работают дома. Порог, не геройство. Тридцать пятое, не раньше.

— Согласен, — сказал я. — D-сектор. Обучение сначала. Сева — домашняя роль на рейд, обучение после. Сам выбрал смену с Адой.

Гриша кивнул, потом понизил голос:

— B17 у меня лежит. Экранированный, в описи. Не трогаю.

— Пусть лежит, — сказал я. — К обучающему рейду этот кофр не относится.

Вечером первый отчёт по новому разрешению ушёл, как договаривались, — вечерами и всем. В кассе оставались двести сорок рублей; в тетради Олега напротив девяти выплат стояли подписи. Сел, положив правую на колени, и понемногу размотал бинт с левой. Рёбра ныли при каждом выдохе. Пришлось придержать край бинта коленом, чтобы высвободить кисть.

Сева подсел с тетрадью.

— Записать план на тридцать пятое?

— Записать. Подготовка D-сектора. Рейд — не раньше.

Сева записал дату рейда, затем вернулся к строке о домашних метках. Уточнил у меня, что потребуется подготовить, и оставил под ответом место. Смотрел, как он размечает свою следующую смену: спорил утром, а теперь сам составлял себе работу.

— Дима. Жест с большим пальцем. Я его всё-таки найду. Откуда он.

— Найдёшь, — сказал я. — Только не в одиночку.

Он кивнул и оставил тетрадь открытой между нами. Ещё раз прочёл записанный вопрос про большой палец. Ответа у меня не было; Сева ждал вместе со мной, не требуя придумать его сегодня.

Перед подготовкой рейда Аким снял пломбу с оружейной, сверил опись и выдал мне пику под подпись. Принял её левой. Остальное оружие осталось на стойках; Аким запер дверь и поставил новую пломбу, записав её номер рядом с выдачей.

Утро дня тридцать пятого началось с того, что Гриша — городской Гриша из мастерской — поставил передо мной на стол два термоса и сказал:

— Долг есть долг, Дима. За ту D-капсулу. Ты обещал обучающий рейд — вот и обучай. Ребята мои, проверенные. Оба сами пришли, оба руками работать умеют.

За его спиной стояли двое. Первый — жилистый, лет двадцати пяти, с рассечённой бровью. Пока Гриша говорил, он смотрел на меня спокойно, переводя взгляд с полуортеза на пику у стены. Мне знаком был такой осмотр: сперва прикинь, с кем пойдёшь, потом спрашивай. Звали его Степан. Второй — моложе, шире в плечах, с непослушным вихром на макушке и громким именом Фрол, что ему самому, судя по лицу, надоело ещё в школе.

— Пика у меня одна, — сказал я. — Старая. Тихонова.

— А им и не нужна пика, — Гриша положил на стол три жетона входа. — Им нужен первый вход, первый приём и первое добивание. Своими руками. Ты ведёшь, страхуешь, не лезешь.

— Я и не собирался лезть, — соврал я, потому что собирался, конечно. Двенадцать лет привычки не выключаются подписанным решением тридцать три.

Севы с нами не было — он дома, с Адой, при тетради сегодняшних фактов. Но метки его были: вечером он и Ада разложили на столе схему разрешённого учебного D-сектора, и Ада — глухая — писала на дощечке своим округлым, аккуратным почерком: «ВТОРОЙ КОРИДОР — МЕТКИ НА ЛЕВОЙ СТЕНЕ, ПО ДВЕ ЧЕРТЫ ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ШАГОВ». Ниже Сева приписал своей, угловатой: «Трафареты проверены при отправке. Ставить самим, после осмотра».

Развернул карту, начерченную вчера левой по памяти прежних рейдов. Старое знание пришлось заново положить на бумагу: ни один лист из первой линии со мной сюда не прыгнул. Степан прижал край термосом, Фрол обвёл карандашом два запасных выхода. Я сверил её с выпиской по текущей обстановке: ход сместился, но геометрия предметного русла — торчащий из прохода хлам, сдвинутые стеллажи, провал в полу — держалась. По ней можно было наметить отход. Всё равно каждый поворот придётся проверить на месте: старая карта ног под нами не сбережёт.

— Инга на внешнем пункте, — сказал я ученикам. — Связь через неё. Дом — под надёжной сменой Смолы, Фёдор и Гриша в свидетелях по режиму. Список полевых: я, вы двое. Гриша ждёт снаружи. Вопросы?

— А если тварь? — Фрол придержал карту возле обведённого им запасного выхода и поднял на меня глаза.

— Тогда скажешь ей «добрый день» и отступаешь по меткам. — Левой указал на обведённый выход. — Степан, на входе держишь стеллаж, отсекаешь ей фланг. Только не начинай с удара. Перенеси вес, сбей ей ритм: она привыкла идти толчками. Ломай ритм, а не кости. Фрол, тебе предметное русло. Смотри на карту: видишь узкий карман между стеллажами? Это твоя пика без пики. Заманишь туда толчок — тварь застрянет плечом. Вот с этого и начнёшь.

— А ваша задача? — Степан посмотрел на мою правую, потом на пику у стены. Термос с края карты так и не убрал.

— Моя задача — стоять с левой пикой и напоминать твари, что я старше и злее.

Фрол хихикнул. Степан — нет. Степан мне уже начал нравиться.

На внешнем пункте Гриша открыл чехол и вручил каждому ученику короткое копьё из мастерской. Степан проверил наконечник, Фрол прошёлся ладонью по древку. Оба расписались в выдаче, оставили термосы и вошли следом за мной.

Сектор встретил нас сухим теплом и запахом остывшего железа. Первый коридор прошли, ставя метки по трафаретам Севы и Ады. Фрол прижимал пластинку к левой стене, Степан отсчитывал двадцать шагов; каждую развилку сначала проверял я. До нашего прихода этих черт на стенах не было. У развилки задержался, сверяя карту с проходами. Прямо — провал в полу; за эти годы его засыпали. Налево узнал второй коридор из прежней линии. Оттуда тянуло прохладой, и я постоял, давая коже остыть после первого прохода. За поворотом просматривались три следующих метра. Дальше придётся смотреть уже оттуда. Прислушался и обозначил вход своей меловой чертой.

— Левее, — сказал я. — Степан — стеллаж. Фрол — карман у изгиба. Я — по центру.

Первая тварь пришла через семь минут. Низкая, широкая, в ржаво-красных костяных пластинах, она двигалась рывками: толчок — пауза — толчок. Ритм. Предсказуемый, как расписание электричек, если ехать по нему двенадцать лет.

Вышел в центр русла и стукнул нижним концом древка о пол перед следующим толчком твари. Левой удержал пику, давая звуку пройти между стеллажами. Она сбилась, развернулась ко мне, и я повёл её: шаг, перенос, шаг. Ноги у меня здоровые, спасибо им, правая оставалась на перевязи, в полуортезе — никакого хвата и опоры. Ушибленная левая держала пику через боль в рёбрах так, как держала её тысячу раз до всех штифтов, рангов и эхо.

— Фрол! Карман!

Фрол — надо отдать ему должное, вихор не дрогнул — шагнул в проём и хлопнул ладонью по стеллажу. Тварь пошла на звук. Толчок. И — предсказуемый, расписанный, старый как мир толчок — втиснулась в карман и заклинила плечом между стеллажом и изгибом стены.

— Окно! — крикнул, удерживая остриё перед собой. Подался было вперёд, но остался на месте: Фрол уже заносил копьё, Степан упёрся в стеллаж. Стоило мне влезть — оба остались бы за моей спиной. — Степан — фланг, отсекай! Фрол — добивай!

Степан завалил стеллаж на заднюю треть твари, перекрывая ей фланг. Она рванула к выходу, но железо уже легло поперёк задних лап. Фрол бил выданным на входе коротким копьём — коряво, с перепугу, но в уязвимый узел под сочленением, туда, куда указал остриём пики, удерживая древко левой: «Сюда. Три раза». Три раза. Тварь обмякла.

Степан выдохнул так, что услышала, наверное, и Инга на внешнем пункте. Фрол сел прямо на пол, в ржавую пыль, и засмеялся. Сначала давился воздухом, всё ещё глядя на обмякшую тварь; потом выдохнул и рассмеялся громче. Сам завёл её в карман, сам добил — теперь даже с пола подниматься не спешил.

— Вставай, — сказал я. — Вторая цель за изгибом, и она слышала весь концерт.

Вторая была осторожнее. Она не пошла в карман — она пошла стеной, вдоль левой стороны, там, где метки Севы. И тут сработал Степан: он не дрался с ней — он ломал её ритм, перенося вес, переставляя ящик, стуча костяшками то слева, то справа, как я показал на входе. Тварь металась между двумя ритмами, я вёл её пикой по касательным, не тратя ни капли эхо — четыре холодных из двенадцати так и остались нетронутыми, — и в какой-то момент она сделала то, что делают все: толкнулась в единственный открытый проход.

Проход, который Степан для неё и оставил.

— Второй коридор! — скомандовал я. — Фрол — черты на стене, веди!

Во второй коридор Фрол выходил первым, ставил черту на стене и проверял шагом отмеченный на карте карман. За ним шёл Степан, я замыкал. Тварь протиснулась вслед и затолкала себя в тесный боковой карман между основанием стеллажа и стеной. Степан завалил стеллаж на тварь и, пока та пыталась освободить задние лапы, просунул свой короткий копейный наконечник под открывшуюся горловую пластину. Сжал древко обеими руками, упёрся ногой в ножку стеллажа. Тварь обмякла. Это добивание было его: своим приёмом, своим умом. Оставался у входа с пикой, прикрывая проход. Степан сам извлёк копьё из-под пластины и оглянулся на меня. Кивнул ему: получилось. Левую ломило от древка, но перехватывать у него эту добычу я бы сейчас ни за что не стал.

Пока Степан отводил копьё, тварь в последний раз дёрнула задней пластиной. Степан отдёрнул руку от острого края и зажал большой палец. Между пальцами выступила кровь — длинный, неглубокий порез. Велел ему подойти ближе и раскрыть ладонь: после добивания застывать над тушей рано. Промыл порез водой из фляги, Фрол придержал чистую салфетку. На внешнем пункте ждала Инга; до неё оставалось пройти коридор и вынести добычу. Степан попробовал спрятать палец в ладони, как только я убрал флягу. Попросил держать его перед собой; он снова расправил кисть и прижал салфетку, теперь уже не отворачивая руку.

На двух телах — два целых D-ядра. Подозвал учеников и показал, как извлекать в капсулу. Следил за их руками: после первого добивания особенно тянет поскорее ухватить добычу. Пусть возятся, пусть делают медленно; спешить тут некуда, жадничать незачем — по одному на ученика. Фрол протянул мне свою капсулу:

— Дима, вам же...

— Не мне, — сказал я. — И не в рот. Капсула — в карман. На выходе Грише покажешь, в опись внесёте. Твоя работа, твоя добыча.

Гриша ждал у входа с теми двумя термосами, которые утром поставил мне на стол. Гречка с тушёнкой ещё была горячая; уселись на ящики и взялись за ложки, а он разложил входной список и проверил обе капсулы. Рядом Инга закончила перевязывать большой палец Степана. Порез неглубокий; под свободным бинтом палец сгибался. Инга велела вечером показать его ещё раз. Гриша слушал, как ученики объясняют свои приёмы, и просил показать на ящиках, кто где стоял.

— Список три полевых: Дима, Степан, Фрол. Инга внешний пункт, связь подтверждена. Метки выхода — черты Севы и Ады, сверены. Две цели, два ядра, извлечение правильное. Долг за ту D-капсулу, — Гриша поднял капсулы к свету, — закрыт. Подтверждаю лично. Старое B-ядро — отдельно, экранированный кофр неизрасходован, к этому рейду отношения не имеет.

— Записал? — Заглянул в ведомость поверх своей ложки.

— Занёс. — Гриша указал на заполненную строку. — Старая цена исполнена, Дима. Со всеми процентами: процентами была моя седина.

Фрол доел, но на ящике ему уже не сиделось. Поднялся, оглядывая внешний пост, — и вдруг замер.

— Дима. Вон те... в робах рабочих. Смотрите — сапоги. Свежие, шнуровка казённая, подошва без царапины. Под рабочей робой. И у второго бланк в кармане — не наш, не местный, выдачный, печать чужая.

Прищурился в сторону ограды. Двое у ограды, в добротных робах, с новыми сапогами — и правда, у рабочих сектора сапоги убитые в первую неделю, а эти блестели, как выставочные. Бланк я разглядеть не смог — далеко, и доказать пока нечего: сапоги не улика, бланк не читан. За двенадцать лет в поле привык сначала смотреть, куда чужие повернутся сами. Подойду с вопросами — оба начнут смотреть на меня. Пока запоминал лица.

— Аудит, — сказал я тихо. — Или те, кто рядится под аудит. Запомнили лица, не больше. Пойдём отсюда.

— Они что, за нами? — Фрол понизил голос.

— За нами — посмотрим. Сегодня — запомнили. Идём, Степан, палец к Инге на контроль.

Вернулись к терминалу ещё засветло, в тот же тридцать пятый день. У ворот Фрол оглянулся на свои сапоги: ржавая пыль набилась в швы, и он с таким удовольствием провёл по ней пальцем, что я засмеялся.

— Теперь рабочие? — спросил он.

— Теперь мои, — Фрол вытер палец о робу. — Разницу понял.

Степан показал Инге перевязку ещё раз и отправился к Грише. Оба унесли свои капсулы, копья вернули мастеру под подпись. Я передал Кате полевую ведомость; она убрала её отдельно от отчётов о защитном размещении.

— За капсулу рассчитался, — сказал я. — За людей расписка другая. Не смешивай.

— Я и не собиралась. А ты ешь. Тебя уже два раза искала Зоя.

Сева встретил меня с тетрадью на груди. Попросил рассказать про метки; чертил стрелки, задавал вопросы о левом повороте, и каждый раз, когда я показывал на схеме его две черты, уголки его рта приподнимались.

Про чужие сапоги сказал отдельно. Он вписал: «Дима видел двух у внешнего учебного поста. Бланк не прочитан. Фрол заметил раньше». Закрыл тетрадь ладонью и дождался следующего вопроса.

— Эти двое сюда за вами не поехали? — поднял он голову.

— До поворота их не видел. Дальше смотреть будем своими глазами.

Ада подвинула мне дощечку: «Полевые черты помогли?»

Поставил большой палец левой рядом с ответом Севы: «Все трое вышли». На этот раз он дописал крупно, не стесняясь почерка: «Это и моя работа».

Надя вошла с воротной книжкой раньше, чем мы успели допить чай.

— Дим, там машина. Требуют выдачу Севы. Говорят, сегодняшнее разрешение нужно проверить у них, на месте.

Рёбра заболели, едва поднялся со стула. Пику взял левой; правая осталась на перевязи. Катя уже вынула наш подписанный экземпляр «34–39».

— Проверять можно здесь, — сказала она, закрывая папку. — Идём покажем место.

Ещё не дойдя до шлагбаума, разглядел чужие номера на машине у ворот. Сбавил шаг: сперва посмотреть, кто приехал и где стоит, потом подходить к ним с пикой. Надя шла рядом быстрым, сдержанным шагом; у шлагбаума замедлилась вместе со мной и указала на человека у машины.

— Вот проверяющий. Я спросила, куда именно ему надо увезти Севу. Ответил: «В надлежащее место». В их место.

Остановился, переводя дыхание после дороги от дома. На вдохе снова потянуло под рёбрами. Переждал, пока отпустит, и посмотрел на Надю: до Севы эти ещё не добрались?

— Сева где?

— Внутри, с остальными восемью. Он в порядке. Они не прошли дальше внешнего поста.

— Катя, наш экземпляр при тебе?

— При мне. Новый, подписанный. — Она шла чуть позади, бережно прижимая папку к боку.

— Тогда идём к воротам. — Пику держал остриём вниз, Катя шла рядом с папкой. — Медленно. Побежим — ещё запишут, что пытались скрыться.

Проверяющий стоял по ту сторону шлагбаума — сухой, в приличном пальто, с портфелем, и с ним двое в новых казённых сапогах. Я вспомнил Степана с Фролом у учебного сектора, двое подозрительных рабочих, бланк непрочитанный. Может, они. Может, другие такие же. Сапоги у ведомства, видимо, стандарт.

— Требую выдать лицо по имени Сева для сверки разрешения, — сказал проверяющий ровным голосом. — По расписке. Срок истёк. Старого разрешения. Выдача добровольная считается сотрудничеством.

Он держал в руке старую бумагу. Я узнал её издали — та самая расписка, с самого начала, просроченная, честно просроченная, никуда не денешься.

Катя подошла слева от меня, серая папка под мышкой. Раскрыла её на нашем экземпляре, придержала угол пальцем и дождалась, пока проверяющий закончит. Чуть повернулся к ней: хорошо, лист наготове. На глубоком вдохе снова потянуло под рёбрами. Буду говорить по пунктам, на коротких выдохах, а между ними добирать воздуха. Просрочку признаю первым — пусть сразу переходит к основанию, по которому собирается увезти Севу.

— Расписка действительно просрочена, — сказал я спокойно. — Этого мы не отрицаем и отрицать не будем. Но вы приехали не по расписке. Вы приехали проверять разрешение — а разрешение новое, действует, и проверять его можно здесь. Это прямо написано в режиме, подписанном вчера утром. Представитель, Фёдор, городской Гриша — три подписи.

Проверяющий моргнул. Перевёл взгляд со старой бумаги на открытую Катину папку, затем вернулся к расписке и задержался. Только что требовал выдать Севу без запинки; теперь выбирал, на что ссылаться дальше. Я дал ему время сопоставить бумаги. Мне эта заминка подходила: обе бумаги оставались перед ним, а Сева — дома. Пусть объясняет, какое именно основание он привёз.

— Расписка — основание. — Он поднял старую бумагу повыше.

— Расписка — основание старой проверки. Просрочка не погашена. Но новый приказ об изъятии отменён отдельно, а сегодняшнее размещение защищено новым решением. Подписанным. Хотите, покажу сначала отмену, а потом новое? Или в обратном порядке?

Катя развернула открытую папку к нему и поднесла ближе к шлагбауму. Я смотрел на его лицо, пока он читал. Он читал строку за строкой, задерживаясь у подписей и срока; знакомился с бумагой всерьёз, и торопить его я не собирался. И на строке о вечерних отчётах его губы чуть сжались. Вечерний отчёт — это бумага, которую завтра найдут.

— Увоз лица в неуказанное место данным режимом не предусмотрен, — сказала Катя. — Могу зачитать пункт, могу дать переписать.

— Добровольная беседа, — сказал проверяющий, сменив тон на мягкий, почти отеческий. — Никто же не увозит. Если лицо само пожелает проехать и пообщаться…

Вот оно. Умный ход, признаю. Глянул на машину за его спиной: стояла готовая, люди ждали. Теперь ему требовалось Севино «да», а не приказ об изъятии. Скажет «нет» — начнут давить: грубость, отказ сотрудничать. Скажет «да» — посадят в эту машину, прикрыв отменённое изъятие добровольной поездкой. Удержал взгляд на проверяющем, пока Катя придерживала открытый пункт о размещении.

Глава 6

Я обернулся. Сева уже стоял за шлагбаумом — вышел сам, тетрадь под мышкой, тихий, собранный. Он всё слышал.

— Я хочу говорить здесь, — сказал он ясно, чтобы слышали и охрана, и мы. — Здесь и сейчас. Разрешение моё проверяется здесь — так написано. Ехать никуда не хочу.

Сева поднял открытую ладонь — наш ночной сигнал остановки, проверенный на безопасном спарринге. Ночью этой ладони хватило, чтобы я остановился. Сейчас перед ней стояли чужие люди, а он всё равно держал её высоко, на виду. Охранник внешнего поста повернулся к нему всем корпусом. Проверяющий перевёл взгляд с ладони на Севино лицо: уговоры закончились, отказ прозвучал при свидетелях.

— Стоп, — Сева смотрел мимо проверяющего, на машину. — Проезд машине закрыт. Людям — проход.

Надя с Кириллом уже сдвинулись — не к проверяющему, к машине. Кирилл, длинный, невозмутимый, встал перед капотом так, словно собирался там стоять до зимы. Надя — у водительской двери, руки свободно, открыто, но дверь теперь не откроешь тихо.

Один из людей в казённых сапогах потянулся к рукаву Севы. Пальцы уже раскрылись для захвата. Шагнул между ними, держа пику левой, остриём вниз. Для драки правая с тремя штифтами и двумя немыми пальцами не годилась; зато ногами я ещё мог перекрыть дорогу. Чужая кисть оказалась перед моим плечом, до Севиного рукава теперь было не дотянуться. От короткого шага отдало в ушибленный бок. Выдохнул через зубы и остался стоять.

— Рывок сотрудника через линию людей при действующем режиме фиксируется, — сказал я негромко. — Как и попытка посадить человека в чужую машину против его решения. Ребята на постах всё видят. Вы же не хотите, чтобы в вечернем отчёте было слово «силовой»?

Чужая рука зависла перед моим плечом, потом опустилась. Из-за поста вышел Аким — свежая смена — и занял место рядом со мной. Смола встал у Нади, заслонив водительскую дверь своим широченным корпусом. Теперь, чтобы дотянуться до Севы, пришлось бы сперва столкнуть одного из нас. На глазах у двух постов.

Проверяющий посмотрел на нас. На Катю с папкой. На охранника ближайшего поста — немолодого, с отёками под глазами. Тот достал карандаш, упёр книжку в столб шлагбаума и крупно вывел: «транспортного основания нет». Стоя рядом, я прочёл запись через его плечо. Проверяющий вытянул шею; охранник оставил книжку раскрытой.

— Я свяжусь с ответственным, подписавшим режим, — сказал наконец проверяющий. Он уже достал телефон, но палец задержал над экраном. Уехать молча при такой записи в воротной книжке я бы на его месте тоже не рискнул. Пусть подписавший режим сам скажет, что делать.