Повелитель стали
Я удивлена тем, как быстро он появился.
– Привет, – тихо говорю я.
Птица отвечает еще одним каркающим криком и задирает голову, приглашая меня ее почесать.
Я так и делаю.
– Ты никак не мог по мне соскучиться за такое короткое время, – шучу я.
Он придвигается ближе, чтобы занять свое любимое место. Его перья черны как ночь, но, когда на них падает солнечный свет, они отливают всеми цветами радуги, и самый яркий из них – синий.
– О, здорово, что ты вернулась. – Выглянув из окна, я вижу ореол седых кудрей Гренадин, глядящей на меня из комнаты на нижнем ярусе. – Теперь мне снова придется слушать, как эта птица пронзительно кричит в любое время дня.
Словно обидевшись, птица открывает клюв и каркает, издавая звук, похожий на угрожающий смех, при этом ее глотка ходит вверх и вниз.
Гренадин это отнюдь не забавляет, и на ее морщинистом лице появляется гримаса возмущения.
– Твой питомец доставляет неудобства.
Слово питомец она нарочно произносит с нажимом, поскольку наказание за владение домашним животным – снабжение человека едой в течение месяца строго по нормам. Еда предназначена для людей, а не животных, содержание которых запрещено.
Я достаю медную монету и бросаю ей.
– За причиненные тебе неудобства.
Как и подобает настоящей разбойнице, Гренадин хватает монету на лету и с хмурой улыбкой задергивает шторы.
Из глубины рощи доносится музыка. Огоньки масляных фонарей, висящих на окнах и вдоль пешеходных дорожек, отражаются в поверхности океана, превращаясь в красные точки на черной ряби внизу. Ветер разносит голоса людей, направляющихся на праздник.
Я беру вещмешок, вылезаю из окна и забираюсь на крышу. Отсюда видна почти вся роща, поскольку моя хижина – самая высокая точка во всем городе. Я всегда находила красоту в его сложности и гордилась тем, что мой народ выжил в таких суровых условиях. Но по какой-то причине, когда я смотрю на город сейчас, он впечатляет меня меньше.
Стук клюва отвлекает меня от грустных мыслей, и я обнаруживаю, что птица пытается залезть в вещмешок.
– Какой же ты приставучий, – говорю я, достав из пакета сушеную рыбу, которую он, должно быть, учуял. – Можешь ее забрать. Я буду счастлива, если никогда в жизни больше не съем ни одной рыбы.
Это наводит меня на еще более неприятные мысли, потому что, если мы будем отстранены от участия в Рынке на два года, скорее всего, в моем будущем будет много-много рыбы.
Достав альбом для рисования, я начинаю перелистывать эскизы. С тех пор как мы бежали с Рынка, меня не покидает одно воспоминание. Я боролась с постоянным желанием зарисовать его, опасаясь делать это на корабле, в таком тесном пространстве, когда рядом столько народу. К тому же мне хотелось рисовать не торопясь и полностью сосредоточиться на этом процессе.
Так что я зарисовывала детали этого образа по чуть-чуть, скрывая их в других эскизах, чтобы не забыть. Среди платьев женщин кента, ставших тусклыми, когда я изобразила их в черных и серых тонах, среди очертаний торговых палаток и флагов, нарисованных на полях, зарисованы глаза, шея и руки одного мужчины. Какими свежими ни были воспоминания, когда я все это изображала, они не передают его истинный облик. Тем не менее я наконец должна зарисовать его образ целиком, каким бы разочаровывающим – а так и будет – ни был конечный результат.
Я открываю чистую страницу и закрываю глаза, позволяя себе вновь пережить эту сцену. Это всего лишь мимолетный образ в хаосе событий, мгновение, когда я оглянулась через плечо и встретилась с ним взглядом, когда бежала к Мессеру… когда взгляд этого темноглазого воина умолял меня остановиться.
Я открываю глаза, касаюсь грифелем, сделанным из древесного угля, чистой страницы… и начинаю рисовать того воина, стоящего на коленях. Птица придвигается ближе и устраивается на моем согнутом колене, после чего засыпает, как делает почти всегда, когда прилетает ко мне.
Глаза – это самое сложное. Я могу идеально изобразить все остальные черты – нос, щеки, подбородок, – но, если глаза у меня не получатся, все будет напрасно, поэтому именно с них я и начинаю. Темные и коварные, смотрящие из-под густых бровей. Полные боли и беспомощные. Сердитые. Угрюмые. Опасные.
Первая попытка вполне неплоха, и я перехожу к переносице, совершенно забыв о времени. И прихожу в себя, только когда птица взлетает.
В окне моей комнаты появляется голова Кея.
– Я как раз думал, не с тобой ли он, – говорит он, подтянувшись и оказавшись на крыше.
Я закрываю альбом, лежащий у меня на коленях.
– Как ты здесь оказался? – спрашиваю я.
– Все на празднике, так что я смог незаметно смыться. – Он садится рядом, уперев локти в колени, и усталыми глазами оглядывает меня. – Тебе удалось немного поспать?
Я сдерживаю зевок.
– А сколько сейчас времени?
– Скоро будет полночь.
Я окидываю его взглядом: он одет в чистые полотняные рубашку и штаны, с мечом на поясе, и его волосы, похоже, прежде аккуратно причесанные, теперь растрепались и упали на лоб.
– Как прошел праздник?
Он пожимает плечами.
– Большую часть вечера я то и дело оглядывался через плечо, ожидая появления моего лучшего друга.
– Кей…
– Все в порядке, – перебивает он с чуть заметной улыбкой. – Я просто беспокоился о тебе. Я бы навестил тебя раньше, но отец вызвал меня на совещание.
– Опять? Пришли еще какие-то новости из Кенты?
Он качает головой.
– Они так ничего и не добились от Авроры, хотя допрашивали ее с самого утра, и вместо того, чтобы получить ложную информацию, чрезмерно надавив на нее, решили отпустить, полагая, что, если за ней проследить, она приведет нас прямо к заговорщикам.
Я удивленно вскидываю брови.
– Ты считаешь, что это неудачная идея?
– А ты нет?
Он зарывается рукой в волосы – вот почему у них взъерошенный вид.
– Я думаю, что это рискованно, но может принести большую пользу, если мы будем осторожны.
– Она совершенно лишена тормозов и опасна.
– Скорее всего, только благодаря ей мы с тобой сейчас находимся здесь, а не в лапах кента.
Он прав. Любой из наших мог оказаться в их лапах, но я думаю о продавцах с их добрыми глазами и мимолетными улыбками и не могу избавиться от чувства вины. Сделав глубокий вдох и собравшись с духом, я открываю рот, чтобы заговорить, но Кей качает головой.
– Нет, – говорит он точно так же, как сказал отцу.
Я все же настаиваю:
– Выдать нас – это самое разумное решение.
Он смотрит на воду, стиснув зубы в непоколебимой решимости.
– Если мы сдадимся на этот раз, то нам придется делать это снова и снова. И в следующем году мы окажемся в такой же ситуации с кем-то другим.
– Ты не можешь этого знать.
– Я не собираюсь рисковать твоей жизнью, чтобы это выяснить.
– Моя жизнь мало что значит по сравнению с жизнями элэха в целом. Я всего лишь сирота-оборванка.
В его глазах вспыхивает ярость, и он резко поворачивается ко мне.
– Перестань так говорить.
Кей редко злится. Он всегда спокоен, терпелив и четко выражает свои мысли. Из-за его нынешнего накала эмоций мне хочется прекратить этот разговор, потому что я терпеть не могу конфликты, но я никогда не прощу себя, если не выскажу все аргументы.
– Дети, Кей. Дети будут голодать, если мы ничего не предпримем.
– Отец найдет выход.
– А что, если другого выхода нет? – раздраженно спрашиваю я. – Через несколько месяцев, если переговоры с кента так и не принесут успеха, ты рассмотришь такую возможность?
– До этого дело не дойдет.
– Но…
– Неужели мысль выйти за меня замуж так тебе отвратительна, что вместо этого ты бы предпочла сдаться им?
Эти слова подобны реальному удару, от которого и у меня, и у него перехватывает дыхание.
В его глазах ясно читаются уныние и душевная боль.
Я провожу ладонью по его кулаку, лежащему у него на колене, кончики моих пальцев в безмолвном приглашении скользят по его костяшкам, и он разжимает руку, позволив пальцам переплестись с моими.
– Брак с тобой не был частью нашего плана.
Гнев и обида, отражавшиеся в его глазах несколько мгновений назад, сменяются надеждой, и он придвигается ближе.
– Наш план не меняется.
У меня снова перехватывает дыхание, и я пытаюсь обуздать волнение, которое начинает разливаться по венам.
– А как насчет моего места в гвардии и участия в поисках пути на сушу?
Я всегда надеялась, что стану одной из тех немногих, кого отберут для ежегодного плавания на Рынок. Это была несбыточная мечта, но я все равно продолжала об этом думать.
– Все будет так же, как раньше, если не считать того, что… – Он вздыхает, и его губы трогает неуверенная улыбка. – Если не считать того, что мы с тобой будем вместе.
В груди поселяется и начинает крепнуть радость, когда до меня доходит значение его слов.
– Но кента…
– Мы с этим разберемся, – говорит он, не оставив места для дальнейших возражений. Я киваю.
Он скользит взглядом по моему лицу, как будто наконец позволяя себе наглядеться на меня вдосталь. Я делаю то же самое, любуясь мужчиной, который сидит передо мной, – моим лучшим другом. Красивым и добрым. Моим будущим мужем.
Думаю, я смогу привыкнуть к такой его роли.
Я перевожу взгляд на его губы, а он, в свою очередь, на мои. Я не смею пошевелиться, но мне необходимо, чтобы он сделал что-нибудь, что угодно, чтобы избавить меня от мучений. Он подносит другую руку к моей щеке и поворачивает мое лицо к своему.
Мы целовались украдкой уже несколько лет. Никогда не говоря об этом заранее и не упоминая об этом потом, но достаточно часто, чтобы я всегда с нетерпением ждала следующего поцелуя, не будучи уверена, что это произойдет снова. Он заставал меня врасплох здесь, на крыше, или когда мы с ним плавали, или когда прятались за каким-нибудь углом. Одни наши поцелуи были неспешными и томными, другие ограничивались быстрым соприкосновением губ.
Но этот поцелуй не похож на все те, что были прежде. В его глазах я вижу решимость и целеустремленность. Его губы нежно касаются моих, затем он отстраняется.
– Дыши, – говорит он, и его губы трогает лукавая улыбка.
И я делаю вдох, набрав полные легкие воздуха. Один раз, другой. Потом еще раз. Он столько раз видел, как я смущенно краснею, что я больше не стесняюсь.
– Попробуем еще раз?
На сей раз он не ждет, его губы касаются моих, упругие и ищущие, и наше дыхание сливается воедино. Искра желания пробивается сквозь мой трепет, и я приоткрываю губы, давая ему разрешение.
Из моего горла сам собой вырывается стон, Кей обнимает меня за талию, притягивая к себе, и его дыхание становится таким же тяжелым, как мое. Если бы я хоть немного понимала, как здорово представлять мое будущее с ним, у меня не было бы никакого другого ответа, кроме «да», когда он попросил меня выйти за него замуж.
Теперь я это знаю, и это слово эхом отдается в голове, когда мы целуемся.
Да. Да. Да.
Глава 6
– Вы думаете, что самое трудное уже позади, ведь вы почти закончили учебу? – Грэмбл широким шагом пересекает арену и берет охапку деревянных мечей. – Вы расслабились, успокоились. Плавание на Рынок избаловало вас, во время него вы только и делали, что целыми днями играли в карты и тайком воровали эль из корабельных запасов.
Мы стоим в шеренге, тяжело дыша после последней тренировки по силовой и физической подготовке. В стойлах блеют козы. Они самые любопытные и назойливые из всех животных и вечно жалуются, когда загоны для скота приходится освобождать ради тренировок. Пусть хуже всего пахнет от коров, те хотя бы ведут себя тихо.
Идя вдоль шеренги, Грэмбл бросает каждому из нас деревянный меч.
– Да, я знаю все о ваших грешках. – Он намеренно насмехается над нами, поскольку знает, что наше плавание обратно было отнюдь не роскошным. – Атакуйте вашего соседа слева. Тому, кто потерпит поражение первым, придется много бегать. – Он стоит в самом конце шеренги, чтобы наблюдать. – Начинайте!
Это ожесточенный бой.
Я замахиваюсь мечом, держа его в левой руке и целясь в незащищенную почку Лосона. Правая рука сжата в кулак и занесена над головой, локоть согнут, чтобы блокировать удар Пола, стоящего справа от меня, который наверняка последует. Пусть наши мечи деревянные, они отполированы и заточены до совершенства. Это задание регулярно назначается в наказание за неподчинение, и от края тренировочного клинка по моему предплечью пробегает огонь.
Лосон уворачивается, и острие моего клинка лишь слегка задевает его спину.
Пол быстро обезоруживает того, кто атаковал его, и теперь его внимание сосредоточено на мне.
– А я и не знал, что предателям разрешают оставаться в гвардии, – издевается он.
Я перестаю атаковать Лосона и перехожу в оборону, отбивая мечом атаки Пола. Он крупнее и сильнее, чем я. Я использую это в своих интересах и, очутившись в пределах досягаемости его меча, атакую его, целясь в грудь. Повернувшись к нему спиной, я вонзаю деревянный меч ему в живот. Это смертельная рана, и он вынужден отступить.
– Что ты там говорил?
Он кидает свой меч на арену, признав поражение. Я осматриваюсь и вижу Лосона, который занял оборонительную позицию против Авроры и отступает на шаг с каждым ее ударом. Мне почти ничего не стоит подобраться к нему сзади, и я встречаюсь взглядом с Авророй над его плечом. Не дав ему знать, что я рядом, она наносит следующий удар, так что Лосон оказывается прямо передо мной, и я деревянным мечом перерезаю ему горло.
Он испускает досадливый вопль, и Грэмбл приказывает ему перестать ныть и начать бегать.
– Спасибо, – говорю я Авроре, но она уже переместилась к следующей мишени.
Я пью воду из бурдюка, радуясь, что сегодняшняя адская тренировка осталась позади. Я совсем не завидую тем гвардейцам, которые оказались побеждены и наматывают круги по арене. В спарринге осталось только трое – Мессер против двоих: Авроры и Филиппа – похоже, они объединились против Мессера, на время заключив между собой перемирие. Он лучший фехтовальщик в нашем классе, так что это разумное решение.
Мессеру не требуется много времени, чтобы сбить Филиппа с ног быстрым ударом в подколенное сухожилие. Однако Аврора, похоже, жаждет крови. Ее атаки становятся все более яростными, причем в них нет ни логики, ни смысла, она действует, исходя исключительно из слепого инстинкта, стремясь нанести Мессеру удар куда попало.
Мессер отражает ее удары, но не наносит ответных, и очевидно, что он собирается дать ей возможность выложиться, потратить всю энергию. И действительно: ее удары начинают терять силу, и ему удается обезоружить ее. Лишенная меча, она стоит перед ним, и ее грудь вздымается и опускается от усилий. Они долгое время смотрят друг на друга, прежде чем Мессер подбирает ее меч и протягивает ей, предлагая мир.
Кажется, что все, затаив дыхание, ждут, не оставит ли она его в дураках, но Аврора никогда не отводит взгляд первой. Это противоречит ее принципам. Вместо этого она выхватывает свой меч и ждет, пока Мессер отойдет, прежде чем кинуть свой клинок к остальным и начать наматывать круги.
У входа в загоны слышатся аплодисменты, и все поворачиваются, чтобы посмотреть, как на арену выходят капитан Рен, Дюпре и Кей. Видимо, они наблюдали за нашей тренировкой с часовой башни.
Загоны находятся в самой северной части рощи – наиболее удобном месте для того, чтобы разместить скот после разгрузки кораблей. Ближайшая часовая башня – самое высокое и подходящее место, чтобы организовать защиту, если на нас внезапно нападут.
Ученики выпускного класса стоят по стойке смирно, включая тех, кто бегал, – им пришлось остановиться на полпути. Кей смотрит прямо мне в глаза, и я изо всех сил стараюсь не выдать своего удивления его нежданным появлением. Последние несколько недель мы прятались, выискивая любую возможность, чтобы остаться наедине, подержаться за руки, смотреть друг на друга вдалеке от чужих глаз и целоваться. Мы много-много целовались. Мы знаем, что это безрассудно. Я уверена, что его родители в курсе, но они готовы делать вид, будто ничего не знают, покуда нас не поймают. Капитан не сможет закрыть глаза на наши прегрешения, если об этом станет известно.
– Вы можете продолжить тренировку, – говорит капитан Рен, отпуская нас. – Вы хорошо поработали, тренируя этих ребят, Грэмбл.
Наш инструктор купается в лучах славы. Если бы у него были перья, они бы сейчас распушились во всей красе.
– Они всегда были упрямыми, – шутливо говорит он.
Кей смотрит на победителей.
– Вы имеете в виду кого-то конкретного? – спрашивает он, глядя на меня.
Он провоцирует меня.
Грэмбл, не уловив подтекста, объявляет нас всех проблемными детьми.
– А как насчет еще одной демонстрации? – спрашивает капитан. – Тренировочный бой между вашими самыми лучшими фехтовальщиками?
Все оживляются, когда Грэмбл переключает внимание на нас. Как я и ожидала, он сразу показывает на Мессера.
– Ты. – Он быстро окидывает наших взглядом и задерживает его на Уилларде. – И ты.
Это равный поединок, насколько вообще кто-нибудь может сравниться с Мессером в фехтовальном мастерстве.
Уиллард неплох.
Они собираются взять тренировочные мечи, но Дюпре останавливает их. Он снимает с плеч кожаный мешок и открывает его, чтобы продемонстрировать новые с иголочки мечи, настоящие мечи, с рукоятками, медными или бронзовыми, и обоюдоострыми блестящими лезвиями.
– Выберите себе меч, – хриплым голосом говорит он.
Юноши осматривают оружие и делают выбор, Мессер предпочитает бронзу, а не медь.
– Идите на ринг, – приказывает Грэмбл.
Мы следуем за ними на место для спарринга, вырезанное в деревянном полу арены.
– Вы знаете правила. Первый, кто сдастся или выйдет за линию ринга, считается проигравшим.
Все молча смотрят, как соперники выходят на ринг. При использовании настоящих мечей ставки выше. Деревянные мечи довольно опасны – у меня есть шрамы и синяки, которые это подтверждают, – но Уиллард крайне жесток в спаррингах, так что бой на настоящих мечах во сто крат страшнее.
Мессер взвешивает меч в руке, подбрасывает его, чтобы приноровиться к весу, а затем встает в боевую стойку. Грэмбл протягивает между ними руку и сжимает ее в кулак, дав сигнал к началу боя.
Уиллард атакует. Мессер ожидает этого и отбивает удар, клинки сталкиваются друг с другом с громким металлическим лязгом. Затем он быстро наносит ответный удар, который Уиллард так же быстро отражает. От каждого стремительного обмена ударами у меня перехватывает дыхание, и я ожидаю решающего выпада, молясь, чтобы его совершил Мессер. Так продолжается, кажется, целую вечность, и даже бегуны успевают закончить штрафные круги и подойти посмотреть.
В конце концов выбившись из сил, Уиллард спотыкается, и Мессеру удается надавить на него, заставив соперника отступить еще на шаг, чтобы восстановить равновесие. Мессер продолжает натиск, атакуя быстрыми ударами, которые заставляют Уилларда выйти за границу ринга, и зрители разражаются аплодисментами. Я прикладываю ладони ко рту, чтобы издать победный клич.
Капитан Рен выходит на ринг вместе с Кеем, и, когда он поднимает руку, аплодисменты стихают.
– Каждому классу необходим командир, – говорит он и с гордостью кладет руку Мессеру на плечо.
Кей отстегивает дополнительные ножны и достает из них меч, не похожий на все остальные. На его золоченом навершии вырезана змея, и ее раздвоенный язык сливается с гардой там, где рукоять соединяется с клинком. Кей держит меч обеими ладонями и, склонив голову, протягивает его Мессеру.
Мессер смотрит на капитана, затем на лучшего друга и на протянутый меч. Должно быть, он в шоке, потому что целую вечность смотрит на оружие широко раскрытыми глазами, пока все ждут, когда он примет свое назначение.
Пауза затягивается, и капитан говорит:
– Давай. Ты это заслужил.
Мессер сглатывает. Протянув руку, он проводит пальцами по золоченой змейке, затем убирает их.
– При всем уважении, – говорит он, повернувшись к капитану, а затем к Грэмблу, – это не так.
Среди одноклассников проносится шепот.
– Чтобы считаться лучшим, я должен победить лучшего.
Кей всматривается в друга.
– А кого ты считаешь лучшим?
Мессер поворачивает голову ко мне.
– Бринн. – Бормотание и шепот превращаются в громкий гул, и Грэмбл кричит, чтобы все замолчали. – Ты единственная, кому когда-либо удавалось меня одолеть, – говорит он.
– Только потому, что ты мне поддался, – парирую я. – И к тому же у тебя были завязаны глаза.
Слегка улыбаясь, он качает головой.
– Ты же знаешь, что это неправда.
Так ли это? Я действительно считаю те два раза большой удачей и результатом ошибок с его стороны. Он не выкладывался на полную.
– Тогда устроим поединок-реванш, – говорит Кей, закинув меч за спину.
Я качаю головой.
– Это будет нечестный бой, ведь он уже выдохся.
– О, я все равно одержу победу, – самоуверенно говорит Мессер, размахивая мечом. – Но, по крайней мере, на сей раз я заслужу эту победу.
Капитан Рен хлопает Мессера по плечу.
– Очень похвально, сынок. – Он делает мне знак подойти, и я заставляю дрожащие ноги подчиниться. И только тогда, когда я оказываюсь перед Мессером, до меня доходит, что у меня нет меча.
Не дожидаясь команды, Кей достает из-за пояса свое оружие и с ободряющим взглядом протягивает его мне, держась за лезвие.
Болтовня одноклассников замолкает. Так не делают. У каждого гвардейца есть меч. Их никогда не одалживают, ими никогда не меняются, ибо это самое священное, что есть у элэха. То, что Кей предложил мне свое оружие, как командир собственного флота, как будущий капитан, говорит больше, чем любые слова.
Я берусь за золотую рукоятку, которую украшает дерево, и она кажется чужеродной в ладони. Этот меч тяжелее, чем тот, к которому я привыкла, и я выполняю несколько приемов, перебрасывая его из руки в руку, чтобы немного привыкнуть.
Я стою здесь только потому, что смогла выдержать все испытания, призванные отсеять слабых. С двенадцати лет я отстаиваю право состоять в гвардии. Со всех сторон на меня смотрели скептически, начиная с Грэмбла и одноклассников и заканчивая старой каргой, живущей в соседней комнате.
Сделав глубокий вдох, я встречаюсь с пристальным взглядом Мессера. Между нами царит дух взаимного уважения, и я решаю прямо здесь и сейчас оставить попытки доказать, на что я способна, людям, которым нет до меня никакого дела. Может быть, я не попала бы сюда без влияния Кея, но я точно знаю, что заслужила этот бой. Того, что Мессер считает меня достойной, более чем достаточно, независимо от исхода.
Грэмбл вытягивает ладонь между нами, смотрит на каждого из нас, ожидая согласного кивка, затем сжимает руку в кулак и опускает его.
Я прокручиваю в голове сценарии атаки, но я знаю все защитные приемы Мессера, а он знает мои. Мы кружим вокруг друг друга и улыбаемся, потому что думаем об одном и том же. И все же кто-то должен сделать первый шаг.
Он резко сокращает расстояние между нами, улыбаясь еще шире, когда я и бровью не веду.
– Давай, Би, – насмехается он. – Покажи всем, на что ты способна.
Я цокаю языком.
– Это ты вызвал меня на бой. Ты что, боишься?
– Чего? Твоего удара сл… – Он поворачивается, чтобы избежать моего выпада, и улыбается, когда тот едва не достигает цели. – Я собирался сказать «удара слева», но попытка укола – тоже хорошее начало.
Я атакую слева, затем справа, но он отбивает оба удара и оттесняет меня, прижав свой клинок к моему. Я атакую снова, сверху, снизу, ища брешь в его обороне, но он парирует каждый выпад. Это раздражает.
Я не позволю ему пойти легким путем, изматывая меня до тех пор, пока я не смогу отразить удар. Я делаю то, чего он от меня хочет, и вкладываю всю силу в удар слева. Он вовремя парирует, и его рука дрожит, когда наши клинки встречаются. Я продолжаю натиск, оскалив зубы, пока мы глядим друг на друга, и нас отделяют считаные сантиметры.
– А я думала, что на этот раз ты не станешь со мной церемониться.
Его зубы сжаты, но он с трудом сдерживает улыбку.
– Как пожелаешь.
Раздается резкий звон, когда наши клинки встречаются, и это становится началом мелодии, в которой металл непрестанно бьется о металл. Он не отступает, нанося удары, уклоняясь и контратакуя. Мы перемещаемся из одной стороны круга в другую в нескончаемом потоке движений. Я не думаю, не планирую, как это часто бывает с другими противниками, когда делать это нетрудно, – сейчас я полагаюсь только на инстинкт и реакцию, именно они выходят на первый план.
Это чистая эйфория.
Через какое-то время мы прерываемся, жадно хватая ртами воздух, и я осознаю, что улыбаюсь так же широко, как и он, прежде чем мы снова вступаем в схватку. Я меняю руку, давая отдых доминирующей руке, и он делает то же самое. Влево, вправо, вверх, назад. Клинки не перестают звенеть. Я начинаю делать поворот, отвожу меч вправо и тут же понимаю, что в моей обороне образовалась брешь, которой он сейчас воспользуется. Жалящая боль от клинка, коснувшегося внутренней части моего плеча, не удивляет меня. Но я не сбавляю темп, бью его локтем в ребра и разворачиваюсь, чтобы нанести удар в его незащищенный бок. Он отталкивает меня предплечьем, я отшатываюсь и делаю несколько шагов назад.