Потом, видно, они догадались, в чём дело, и обе заглянули под стол и увидели меня под лавкой.
– Зачем спряталась? – строго спросила мама. Не успела я ей ничего пролепетать, а она сказала, что они с папой привезли примерить пальто, которое мне купили.
– Это ты заработала! – гордо сказала она.
– И всё? – выдохнула я.
– Да, а что ещё? – мама спросила в недоумении.
– Ты меня не заберёшь? – с испугом спросила я. Очень не хотелось уезжать, мне было хорошо у них, дядя постоянно подшучивал надо мной, а тётя с любовью улыбалась, глядя на меня.
– Да нет, – сказала мне мама, – отдыхай, только не бездельничай, помогай тёте, хоть посуду мой!
– Конечно, она помогает, – в голосе тёти почувствовалась радость, что меня мама оставляет ещё погостить.
Я примерила пальто, оно было великовато, но это оказалось кстати: на следующий год я вымахала, подросла для этого пальто.
– В самый раз! – сказала тётя, начала угощать гостей.
Это было то самое пальто, которое я с успехом обкатывала на горке у дома Каплиных, об этом я расскажу, когда буду рассказывать о школе.
Музыка
Сколько себя помню, у меня в ушах всегда звучала музыка: классическая, народная, эстрадная и прочая (это звуки из природы, треск поленниц в печке, шум воды, пение птиц и так далее).
В те минуты, когда очень тоскливо и печально, грустно, обидно, – спасает классическая музыка, иногда просто лирическая, чувственная, без слов. Иногда мне нужны слова, тексты песен, а хорошая мелодия обязательно, они вдохновляют и дают силу жить или расслабляют, чтобы выплеснуть боль из души, поплакать. А при хорошем настроении или когда просто нельзя расслабляться, надо собраться, мне помогает ритмичная музыка, очень люблю двигаться в такт музыке, что-то вроде танцев, импровизация.
Вспоминаю себя маленькой девочкой, когда я пела песню про журавлёнка, который торопился улететь из своей родины. Тогда эта песня звучала из всех проигрывателей страны, исполняла эту песню моя любимая исполнительница Майя Кристалинская. В это время меня услышал мой старший брат, который мне сказал, что фальшивлю, и с тех пор я замолчала, очень редко пою, стараюсь, чтобы никто не слышал, так как теперь сама слышу, как я фальшиво пою, это меня раздражает.
Пристрастие к музыке – это у меня из семьи, папа ещё ребёнком ходил в дом пионеров и занимался там, играл на контрабасе в оркестре, освоил пианино. Я рассказывала, что папа работал в двух местах. После основной работы, где был мастером на строительной площадке, он шёл в школу, там он был электриком. И вот однажды задержался, и мама стала волноваться. Мама отправила младшего брата в школу узнать: не там ли он. Брат рассказывал потом, что, когда он зашёл в здание, услышал плясовую музыку из актового зала. Он очень удивился, когда увидел за пианино нашего папу, который играл «Цыганочку», а уборщицы отплясывали! А наша мама любила петь, у неё были любимые песни, к сожалению, я не запомнила названия этих песен, а без названия сложно найти их. Раз в месяц по радио была передача «Встреча с песней», вёл её неизменно Виктор Татарский, мы с родителями с удовольствием слушали эту передачу, а мама часто подпевала песни, которые там звучали. Мой старший брат имеет уникальный слух и музыкальную память. Однажды он прибежал домой, ни с кем не разговаривая, взял аккордеон (он у нас самоучка) и наиграл мелодию. Я притихла и стала слушать, она мне очень понравилась. Это была песня, которую исполняла певица Людмила Сенчина: «Золушка». Он услышал эту песню и побежал домой, чтобы её воспроизвести. «Хоть поверьте, хоть проверьте…» Так и звучала она у нас… С тех пор, когда слышу эту песню, вспоминаю этот день и брата.
А когда слышу радиостанцию «Маяк», вспоминаю ещё одну ситуацию.
Я сижу на полу, передо мной подушка от дивана и палочка. Играет радио, каждый день после обеда был час классической музыки, я её слушала и представляла себя Дударовой[4 - Вероника Борисовна Дударова – единственная в Советском Союзе женщина-дирижёр и художественный руководитель Государственного симфонического оркестра.]. Играет музыка, я дирижирую огромным оркестром, чувствую, что кто-то смотрит на меня, поворачиваюсь и вижу в дверях маму и младшего брата, они улыбаются. Я смутилась, взяла подушку, поставила на место и выбежала из комнаты. После этого я была очень осторожна, если и хотела дирижировать, то только в отсутствие всех и при закрытых дверях, а потом и вовсе перестала это делать.
Сейчас есть интернет, и это спасение моё, слушаю музыку, которую хочу слушать. И всё это зависит от моего настроения и состояния. ХОРОШО, ЧТО ЕСТЬ МУЗЫКА, НАВЕРНОЕ, ЭТО БЫЛО ЗАДУМАНО ПРИ СОТВОРЕНИИ МИРА. Просто психика человека не выдержала бы ритма жизни без неё.
Белый хлеб
По жизни я всегда рано встаю, короче жаворонок. Так вот, в связи с этим мама меня отправляла занимать очередь за белым хлебом в магазин. До школы я была очень маленькая ростом, когда пошла в первый класс, стояла по росту предпоследняя. Вот можете представить, какая я была маленькая за год до школы. Это были времена Хрущёва Никиты Сергеевича, перекосы были то в одну сторону, то в другую.
Повсеместно выращивали кукурузу, посевы пшеницы были значительно уменьшены, и поэтому просто очень сложно было купить пшеничной муки и, конечно, белого хлеба. Мама наша очень вкусно пекла пироги, но не было, из чего печь… А когда доставалась манка (в то время слова «купить» практически не было, было слово «достать», поэтому я говорю «доставалась»), мама замешивала своё замечательное тесто из неё и пекла пирожки, рулеты и знаменитые на всю округу пироги. И вот я, маленькая девочка, занимаю очередь в магазине, который находился за три квартала от нашего дома, кварталы были маленькие, частный сектор…
– Кто крайний? – спрашиваю я, как учила меня мама.
– Я, – ответила очень высокая полная женщина, посмотрела на меня свысока и произнесла: – Совести у мамаши нет, отправила такую малышку.
– Я сама пошла, – сказала я в защиту своей мамы.
– Что, больше некому? – продолжила она.
– У неё их трое, кушать все хочут, а старшие мальчишки в первую смену в школу ходуть, – сказала бабушка божий одуванчик.
– Могла бы найти время! – грубо сказала высокая женщина.
– Ладно уж, помолчала бы, совести совсем нет, – заступилась за маму и меня ещё одна женщина, – вы вдвоём с мужем и тоже хотите белого хлебушка, ты не работаешь, можешь здесь постоять, вот и стой, не приставай к девочке!
– Я её не трогаю! – громогласно ответила высокая тётенька. Подошла мама, поздоровалась со всеми и стала со мной рядом.
– Явилась, не запылилась! – продолжала зудеть эта тётя.
Мама посмотрела на меня, на высокую женщину и на ту, которая встала за мной. У этой женщины, что стала за мной, было очень доброе лицо, и она сказала тихонько:
– Не обращайте внимания, это у неё от непонимания!
Потом открыли дверь магазина, я хорошо запомнила, это была старинная железная дверь с округлостями, в виде полусферы. Когда не было продавцов, с улицы висел огромный амбарный замок. И вообще магазин в моей памяти был как старинный амбар, были ли окна в нём, я не помню. Запомнилось только то, что было внутри. Были деревянные стеллажи, и с левой стороны стояли буханки белого хлеба по 16 копеек, дальше был хлеб, который называли почему-то «серый», по 13 копеек, а на стеллаже прямо стоял чёрный хлеб, цену его я не помню, его можно было купить в любое время, когда был открыт магазин. Каждому стоящему в очереди человеку полагалось купить по одной буханке белого, поэтому нам с мамой полагались две буханки. Купив хлеб, мы пошли домой. Дома пили чай с мамой, нам было очень хорошо, особенно мне. Я была маленькая, и проблемы у меня были маленькие, самое главное, со мной РЯДОМ БЫЛА МАМА.
Сахар и другое…
(В дополнение времён Хрущёва)
В старой части Орска нумерация улиц в народе была по номерам: первая, вторая, третья и так далее, так и оставалось в те времена, которые я помню, а как сейчас, не знаю… Так вот, на седьмой улице, ныне Орджоникидзе, я была со своими подружками, ходили к одной из них покататься на качелях, зашли в магазин и увидели, что продаётся: «Сахар-песок 78 копеек за кг», и не написано, что по талонам. В это время была очередная напряжёнка с сахаром, сахар был не в свободной продаже, а продавался по талонам предприятий, и обычно в ценниках писали, что по талонам, а здесь такой приписки не было. И вот мы пулей помчались по домам оповестить своих мам о сахаре без талонов. Я очень рано начала читать и поэтому не помню, училась ли я в школе на тот момент или нет…
Мама быстро собралась и побежала в магазин, но там её ждало разочарование. Продавец сказала:
– Сахар по талонам Горпищекомбината!
– Почему не указано, что по талонам? – возмущённо сказала мама.
– Не положено писать! – резко ответила продавец.
– А как нам теперь детям объяснять, что сахар только для избранных?! – подключилась к разговору тётя Аня, мама моей подружки.
– А я здесь при чём? – невозмутимо ответила продавец.
– Дети увидели, что без талонов, и ждут сахар! Ну нельзя же так делать! – возмущалась ещё одна мама, я забыла, чья это мама и как её зовут, но помню, как она выглядела: невысокая ростом, с зачёсанными назад волосами и светлой косыночкой, прикрывающей небольшую гульку волос, она даже не сняла фартук, прибежала в нём…
Домой вернулись без сахара, но дома он у нас был комковой сахар, мама очень экономно нам его выдавала. Родители раскалывали комковой сахар специальными щипчиками на маленькие кусочки. Сахар, как главное лакомство, выставляли гостям, а мы, дети, всегда хотели пить чай, когда кто-нибудь приходил в гости или по делу. Независимо от причины прихода, приглашали к столу на чай, так было принято.
Я помню, мы усаживались с гостями за стол и преданно смотрели маме в глаза: если она моргнёт, значит, можно взять кусочек сахара, если она хмурила брови, то нельзя, значит, лимит на сегодня закончился.
Потом исчезли талоны на сахар, можно было его есть без норматива, но всё равно мы к нему трепетно относились, понимали его ценность.
* * *
Ещё хочется описать случай из моего детства, это была другая эпоха, другие нравы и нормы жизни.
…Во времена правления Хрущёва существовали запреты на содержание скота в личной собственности граждан, проживающих в городах и посёлках. 20 августа 1958 года было принято постановление Бюро ЦК по РСФСР «О запрещении содержания скота в личной собственности граждан, проживающих в городах и рабочих посёлках». Можно было иметь только одну корову, одну свинью (козу или барашка) и десять кур. Сиюминутный результат – насильственное изъятие скота и передача его государству – привёл к тому, что скот шёл под нож. В колхозах и совхозах попросту не было ни помещений, ни кормов, чтобы сохранить его на будущее. То поголовье скота, которое постепенно увеличивалось в личных хозяйствах в пятидесятые годы, было уничтожено практически в течение нескольких месяцев.