TERRA CONSPIRA

Системные теории охватывают более широкое поле. Речь идёт уже не об одном событии, а о целой системе событий, объединённых общим умыслом. Например, существует теория, согласно которой фармацевтические компании намеренно блокируют разработку дешёвых лекарств. Другая утверждает, что нефтяные корпорации десятилетиями саботируют переход на возобновляемую энергетику. Третья — что мировые СМИ координируют подачу информации в интересах определённых финансовых групп. Подобные теории труднее опровергнуть и тяжелее подтвердить, поскольку речь идёт о системных процессах, а не о единичных фактах. Некоторые из них, впрочем, опираются на вполне задокументированные данные — как в случае с табачными компаниями или с климатическим скептицизмом нефтяной отрасли.

Глобальные теории — это уже совсем другой уровень. Здесь предполагается существование некоей силы или группы сил, управляющих историческими процессами в планетарном масштабе. Тайное мировое правительство. Финансовая элита, стремящаяся к установлению нового мирового порядка. Структуры, контролирующие одновременно политику, экономику, культуру и науку большинства государств. Именно этот тип теорий чаще всего становится объектом насмешек, и именно он, как ни странно, имеет наибольшее количество косвенных подтверждений в виде задокументированных фактов о реально существующих надгосударственных структурах влияния. К этому парадоксу мы вернёмся позже.

По характеру предполагаемого заговора.

Второй критерий классификации — природа тех, кто стоит за заговором. И здесь диапазон оказывается неожиданно широким.

Политические теории предполагают, что за событиями стоят конкретные государственные или политические структуры. Спецслужбы, правительства, политические партии. Это наиболее «приземлённый» вариант конспирологии, поскольку существование подобных структур и их способность к тайным операциям давно и неопровержимо задокументированы. ЦРУ действительно организовывало государственные перевороты — в Иране в 1953 году, в Гватемале в 1954-м, в Чили в 1973-м. Спецслужбы, включая британскую МИ-6, проводили тайные операции, в том числе с элементами дезинформации. КГБ финансировал некоторые западные левые и коммунистические движения. Это не конспирология, это история.

Финансово-элитарные теории указывают на транснациональные финансовые структуры и связанные с ними элиты. Бильдербергский клуб, Трёхсторонняя комиссия, Давосский форум, семейства Ротшильдов и Рокфеллеров. Здесь важно сразу оговориться: существование всех перечисленных структур не является тайной, они работают открыто, их участники известны, их встречи фиксируются. Тайной остаётся лишь то, что именно на этих встречах обсуждается и какие решения принимаются. Это принципиальное различие: теория становится конспирологической не тогда, когда она говорит о существовании элитных клубов, а тогда, когда она приписывает им конкретные тайные действия без достаточных доказательств.

Религиозно-мистические теории вводят в уравнение силы иного порядка: тайные общества с оккультной повесткой, сатанинские культы во власти, масонские ложи, управляющие государствами через ритуалы и символику. Эти теории наиболее уязвимы с точки зрения доказательной базы, однако и здесь не всё так однозначно. История масонства, розенкрейцерства и других тайных обществ реальна и хорошо документирована. Реально и их влияние на политику в определённые исторические периоды. Вопрос лишь в том, насколько оно сохранилось до наших дней и в каких формах.

Наконец, теории внечеловеческого происхождения. Здесь речь идёт о силах, которые в принципе выходят за рамки человеческой истории: инопланетные цивилизации, управляющие развитием человечества; рептилоиды в человеческом обличье во главе мировых правительств; допотопные цивилизации, чьи потомки до сих пор контролируют ход событий. Именно этот сегмент чаще всего становится объектом насмешек, и именно он наиболее далёк от верифицируемости. Хотя, как выяснится в одной из следующих глав, некоторые древние тексты и археологические свидетельства содержат аномалии, интерпретация которых остаётся предметом дискуссий.

По степени верифицируемости.

Третий критерий, пожалуй, самый важный с аналитической точки зрения. Это степень принципиальной проверяемости теории.

Верифицируемые теории — те, которые в принципе можно проверить при наличии доступа к информации. Большинство политических конспирологических теорий попадают в эту категорию. Вопрос о том, кто стрелял в Кеннеди, теоретически разрешим, если открыть все засекреченные материалы по делу. Любопытно, что значительная часть этих материалов до сих пор засекречена, что само по себе питает конспирологические настроения.

Частично верифицируемые теории допускают проверку отдельных элементов, но не теории в целом. Существование Бильдербергского клуба проверяемо, состав его участников известен, но содержание закрытых заседаний остаётся тайной. Можно проверить, что встречи происходят, но нельзя проверить, что именно на них решается.

Наконец, неверифицируемые теории — те, которые по своей природе не допускают проверки никакими доступными методами. Классический пример — рептилоиды в человеческом обличье. Как это проверить? Никак, что, собственно, и делает подобные теории удобным объектом для критики: они неопровержимы, но и недоказуемы.

Здесь важно сделать одну оговорку, которую часто упускают из виду. Неверифицируемость теории не означает автоматически её ложность. Она означает лишь, что у нас нет инструментов для её проверки в настоящий момент. История науки знает немало примеров, когда идеи, казавшиеся абсолютно ненаучными и неверифицируемыми, впоследствии получали строгое доказательство. Теория дрейфа континентов Альфреда Вегенера была встречена научным сообществом в штыки и объявлена фантазией дилетанта. Сегодня её эволюционное продолжение — тектоника плит — это азбука геологии. Это не значит, что все неверифицируемые теории верны. Это значит, что неверифицируемость не является достаточным основанием для отказа от серьёзного рассмотрения идеи.

Стоит, впрочем, держать в уме и обратный пример, чтобы не впасть в противоположную крайность. Не всякая теория, объявленная маргинальной, в итоге оказывается верной. История псевдонауки полна версий, которые в своё время выглядели не менее убедительно, чем дрейф континентов, — от идеи о канале на Марсе, построенном разумными существами, до теории о том, что язва желудка вызывается исключительно стрессом, а не бактерией, — и обе они рассыпались при появлении качественных данных, а не при смене общественного настроения. Разница между Вегенером и авторами подобных версий не в упорстве, с которым они отстаивали идею перед лицом критики, — упорства хватало у всех, — а в том, выдерживала ли идея проверку новыми, независимо полученными данными по мере их накопления. Это и есть рабочий критерий, который стоит держать в голове при столкновении с любой неудобной версией: не то, насколько она нравится, а то, что происходит с ней, когда появляются новые факты.

Именно этим принципом мы и будем руководствоваться в этой книге. Не доверием ко всему подряд и не скептицизмом по умолчанию, а готовностью рассматривать любую идею настолько серьёзно, насколько позволяет имеющаяся доказательная база. И немного дальше — туда, куда официальная наука предпочитает не заходить.

Психология верующего: почему люди становятся конспирологами?

Присутствует соблазн объяснить конспирологическое мышление просто. Люди верят в заговоры, потому что они недостаточно образованы, потому что они психически нестабильны, потому что им не хватает критического мышления. Это удобное объяснение, поскольку оно переводит разговор из области содержания в область личных качеств носителя идеи. Зачем разбирать аргументы, если можно разобрать личность того, кто их высказывает? Проблема в том, что это объяснение не выдерживает столкновения с реальностью. Исследования последних двух десятилетий рисуют совершенно иную картину.

В 2012 году британские психологи Майкл Вуд, Карен Дуглас и Робби Саттон опубликовали исследование, посвящённое взаимосвязи между различными конспирологическими убеждениями. Исследователи показали, что люди могут одновременно поддерживать даже взаимно противоречащие друг другу теории заговора. Это указывает на то, что конспирологическое мышление может быть связано не столько с содержанием конкретной теории, сколько с более общей установкой видеть за событиями скрытое противодействие и сокрытие со стороны властей.

Так что же на самом деле толкает людей к конспирологическому мышлению?

Потребность в связном объяснении мира.

Человеческий мозг устроен таким образом, что хаос для него физиологически некомфортен. Мы — паттерн-распознающие машины: мы видим лица в облаках, слышим слова в белом шуме, находим закономерности там, где их нет. Это не дефект, это эволюционное преимущество. Предок, который видел тигра в каждой тени, выживал чаще, чем тот, кто не замечал опасности. Но та же самая склонность к поиску паттернов в условиях информационной неопределённости порождает конспирологическое мышление. Когда происходит нечто значительное и пугающее, когда официальное объяснение кажется неполным или неправдоподобным, мозг начинает искать паттерн. И если он не предлагается извне, мозг конструирует его сам.

Конспирологическая теория в этом смысле выполняет важную психологическую функцию: она даёт связное объяснение тревожной реальности. Пандемия — это не случайная вспышка зоонозного заболевания, а спланированная операция. Экономический кризис — это не результат сложного взаимодействия рыночных сил, а управляемый обвал в интересах определённых игроков. Политическое убийство — это не акт одиночки, а устранение неугодного. В каждом случае конспирологическая версия парадоксальным образом успокаивает: если за событием стоит умысел, значит, мир управляем. Страшный, несправедливый, но управляемый. А управляемый мир менее пугающ, чем мир хаотичный, где президентов убивают случайные люди, а вирусы меняют ход истории без чьей-либо воли.

Недоверие к институтам.

Второй мощный двигатель конспирологического мышления — эрозия доверия к общественным институтам. И здесь важно быть честными: это доверие подрывается не параноиками, а самими институтами. Американцы перестали доверять правительству не потому, что начитались конспирологических сайтов. Они перестали доверять правительству после Вьетнама, Уотергейта, Ирака и оружия массового уничтожения, которого не существовало. После того как выяснилось, что Агентство национальной безопасности годами втайне собирало данные о переписке миллионов граждан — программа, о существовании которой стало известно только благодаря разоблачениям Эдварда Сноудена в 2013 году. После того как стало известно о программах тайного медицинского экспериментирования на собственных гражданах, которые проводило правительство США в середине двадцатого века.

Европейцы перестали доверять Евросоюзу после того, как увидели: греческий народ на референдуме 2015 года проголосовал против условий кредиторов, однако впоследствии правительство Греции было вынуждено согласиться на ещё более жёсткие условия.

Граждане по всему миру перестали доверять фармацевтической индустрии после серии скандалов с сокрытием данных о побочных эффектах препаратов, после того как выяснилось, что производители опиоидных обезболивающих в США десятилетиями знали об аддиктивности своей продукции и намеренно скрывали эту информацию, что привело к гибели сотен тысяч людей.

В этом контексте конспирологическое мышление — это не патология, а рациональная адаптация к среде, в которой институты неоднократно доказали свою готовность лгать. Человек, который не доверяет правительству после Уотергейта, демонстрирует не паранойю, а здравый смысл. Проблема начинается тогда, когда это рациональное недоверие распространяется на все институты одновременно и абсолютизируется до такой степени, что любое официальное утверждение автоматически считается ложью. Тогда рациональный скептик превращается в свою противоположность — человека, чья позиция определяется не фактами, а заранее принятым отношением к источнику.

Социальная идентичность и групповая динамика.

Третий фактор часто недооценивается, но он исключительно важен. Конспирологические сообщества — это прежде всего сообщества. Люди, разделяющие определённые теории, образуют группы с сильным чувством внутренней солидарности и чёткой границей между «своими» и «чужими». «Мы видим правду, которую они скрывают». Это мощная идентичность, и она удерживает людей внутри сообщества не хуже, чем убедительность самих теорий. Принадлежность к группе избранных, видящих больше, чем остальные, даёт чувство значимости, особенно людям, испытывающим дефицит признания в других сферах жизни.

Интернет и социальные сети радикально усилили этот эффект. Алгоритмы платформ устроены таким образом, что максимизируют вовлечённость пользователя, а максимальную вовлечённость обеспечивает контент, вызывающий сильные эмоции: возмущение, страх, праведный гнев. Конспирологический контент по своей природе генерирует именно эти эмоции, что делает его алгоритмически привлекательным. Результат: человек, однажды заинтересовавшийся одной теорией, оказывается в информационном пузыре, где его со всех сторон окружает контент, эту теорию подтверждающий и развивающий. Исследователи называют это «кроличьей норой»: пользователь начинает с просмотра видео об одной теме, алгоритм предлагает следующее, чуть более радикальное, потом ещё более радикальное, и через несколько месяцев человек оказывается глубоко погружён в мировоззрение, которое ещё недавно показалось бы ему абсурдным.

Обратный эффект Даннинга–Крюгера.

Есть ещё один психологический механизм, о котором говорят редко, потому что он неудобен для обеих сторон дискуссии. Назовём его условно «обратным эффектом Даннинга–Крюгера». Термин этот — авторский, он не существует в академической литературе и вводится здесь исключительно для удобства описания. Классический эффект Даннинга–Крюгера — это когда люди с низким уровнем компетенции переоценивают свои знания, потому что у них недостаточно знаний, чтобы оценить собственное невежество. Применительно к конспирологии это часто звучит так: конспирологи не понимают, насколько мало они знают, поэтому легко принимают упрощённые объяснения.

Но есть и обратный вариант. Люди с высоким уровнем специальных знаний в конкретной области иногда приходят к конспирологическим выводам именно потому, что знают слишком много. Вирусолог, который понимает эпидемиологию лучше среднего журналиста, задаёт вопросы, которые среднему журналисту не приходят в голову. Финансовый аналитик, который понимает механику рынков, видит в некоторых событиях паттерны, невидимые для непрофессионала, и порой интерпретирует их как признак манипуляции там, где на деле работает алгоритмическая торговля. Историк, который знает реальную историю тайных операций спецслужб, относится к официальным версиям событий иначе, чем человек, не обременённый этим знанием.

Это не значит, что эксперт всегда прав. Это значит, что связь между уровнем знаний и склонностью к конспирологическому мышлению значительно сложнее, а граница между этими понятиями значительно подвижнее, чем принято думать.

Кто такой типичный конспиролог?

Попробуем нарисовать собирательный портрет человека, склонного к конспирологическому мышлению. Получится примерно следующее: это не необразованный маргинал в подвале с коллекцией газетных вырезок. Социологические исследования рисуют иной портрет: как правило, это человек среднего или выше среднего уровня образования, испытывающий ощущение утраты контроля над собственной жизнью и над ходом событий в целом, разочарованный в традиционных политических институтах и СМИ, ищущий сообщество единомышленников и связное объяснение тревожной реальности.

Этот портрет мог бы описывать значительную часть населения любой развитой страны в начале двадцать первого века. И это, пожалуй, самое важное, что нужно понять о конспирологии как явлении: она не является маргинальным феноменом. По данным различных социологических опросов, проводившихся в США и Европе в 2010-х и 2020-х годах (например, YouGov, Gallup, Pew Research Center), от тридцати до пятидесяти процентов населения разделяют те или иные конспирологические теории — разброс зависит от страны, формулировки вопроса и конкретной темы. Это не меньшинство чудаков. Это значительная часть общества, и игнорировать её взгляды или объяснять их исключительно психическими отклонениями — значит отказываться от понимания реальности.

Любопытно и то, что сами темы конспирологических теорий довольно точно отражают реальные тревоги эпохи: во времена холодной войны доминировали версии о советских шпионах и коммунистическом проникновении, после одиннадцатого сентября — версии о причастности собственного правительства, во время пандемии — версии о фармацевтических корпорациях и глобальных элитах. Конспирология в этом смысле является своего рода барометром коллективной тревоги, а не случайным набором фантазий.

Конспирология и власть: кому выгодно контролировать нарратив?

До сих пор мы говорили о конспирологии преимущественно снизу: о людях, которые в неё верят, об их психологии, об их мотивах. Но у любого явления есть и другая сторона. Если существуют те, кто верит в заговоры, логично предположить существование тех, кто заинтересован в управлении этим процессом. И здесь разговор становится по-настоящему интересным.

Нарратив как инструмент власти.

Контроль над информацией — это контроль над реальностью. Эту истину понимали задолго до появления современных СМИ, социальных сетей и министерств информации. Любая власть — от древних жрецов до современных правительств — строила свою легитимность в том числе на монополии на интерпретацию событий. Жрецы Амона знали волю богов, и именно это знание делало их незаменимыми. Средневековая церковь определяла, что есть истина, а что ересь, и это определение имело вполне практические последствия для несогласных. Современные государства содержат пресс-службы, финансируют лояльные медиа и формируют повестку через десятки формальных и неформальных механизмов.

Это не конспирология. Это политология, медиаисследования, описание того, как устроена власть. Проблема не в том, что власть стремится контролировать нарратив: это её естественное и неизбежное свойство. Проблема в том, когда этот контроль становится абсолютным и когда инструментом его поддержания становится дискредитация любого альтернативного взгляда. И вот здесь термин «конспирология» приобретает совершенно новое измерение.

Как ярлык становится оружием.

Вернёмся к тому, с чего начали эту главу. Превращение термина «теория заговора» в мощный инструмент дискредитации совпало по времени с кризисом доверия к американским институтам в 1960-х годах. Это совпадение давно привлекало внимание исследователей, однако долгое время оставалось лишь косвенным наблюдением.

В начале 2010-х годов американский исследователь Лэнс ДеХейвен-Смит (Университет штата Флорида) и ряд других академических авторов опубликовали работы, в которых анализировали рассекреченные документы ЦРУ. Среди них оказался меморандум ЦРУ № 1035-960 от 1 апреля 1967 года, о котором уже шла речь выше. Существуют, правда, и разные интерпретации этого документа, однако его общая направленность не вызывает сомнений. Иными словами, то, что сегодня кажется естественной культурной реакцией на конспирологическое мышление, имеет вполне конкретную институциональную историю. Пренебрежительное использование термина «конспиролог» — это не стихийно сложившаяся культурная норма. Это как минимум отчасти сконструированный инструмент управления общественным дискурсом, у которого есть конкретные авторы и конкретная история создания. Это не значит, что все, кто использует этот термин пренебрежительно, являются сознательными агентами влияния. Большинство из них просто воспроизводят усвоенную культурную норму, не задумываясь о её происхождении. Но незнание истории инструмента не отменяет самого инструмента.

С 1967 года сама логика этого приёма никуда не исчезла, хотя было бы слишком смело говорить о прямой преемственности между той операцией и современными информационными механизмами. То, что раньше делалось через инструктаж резидентур и статьи в дружественных изданиях, сегодня может принимать другие формы - от алгоритмической модерации социальных сетей и предупреждающих плашек до списков «источников дезинформации». Разумеется, эти инструменты возникли в совершенно ином технологическом и институциональном контексте. Но принципиальное сходство может проявляться там, где вместо ответа на неудобный вопрос используется его маркировка как недостоверного, конспирологического или недопустимого. Инструмент уже не обязательно тот же самый, но логика приёма остаётся узнаваемой: обесценить вопрос через ярлык, не отвечая на него по существу.

Управляемая конспирология.

Есть ещё один аспект отношений между властью и конспирологией, который заслуживает отдельного разговора. Речь идёт о том, что можно назвать управляемой конспирологией. Суть явления проста: иногда власти не просто отвергают конспирологические теории, но и активно их поддерживают, культивируют или даже создают с нуля. Зачем? Причин несколько.

Во-первых, конспирологическая теория, направленная против реального или потенциального противника, является удобным инструментом информационной войны. Если удастся убедить население в том, что внешний враг плетёт заговор против страны, это мощный мобилизационный ресурс. История двадцатого века полна примерами намеренного конструирования образа врага-заговорщика: нацистская пропаганда о «мировом еврейском заговоре», советская пропаганда о «капиталистическом окружении», маккартистская истерия о «коммунистическом проникновении» в американские институты.

Во-вторых, конспирологический шум вокруг одних тем очень удобно скрывает реальные заговоры в других областях. Когда информационное пространство насыщено дискуссиями о рептилоидах и плоской Земле, серьёзные вопросы о реальных механизмах власти тонут в этом шуме. Исследователи называют это «конспирологическим зашумлением»: вброс максимально абсурдных теорий дискредитирует весь жанр и создаёт защитный экран вокруг тем, которые действительно неудобны.

В-третьих, документально известно, что спецслужбы некоторых государств действительно внедряли агентов и информаторов в политические и радикальные сообщества, а в отдельных операциях стремились не только наблюдать за ними, но и нарушать их деятельность, провоцировать внутренние конфликты и дискредитировать их участников. Американская программа COINTELPRO - один из наиболее подробно исследованных примеров такой практики. Однако переносить этот факт непосредственно на конспирологические сообщества в целом было бы неправильно без конкретных документированных случаев. Здесь проходит важная граница: существование операций по внедрению и дискредитации реальных групп подтверждено, а утверждение о целенаправленном создании или радикализации именно конспирологических сообществ требует отдельного доказательства.

Четвёртая власть, которая не совсем власть.

Отдельного разговора заслуживает роль средств массовой информации в этой системе. Традиционно СМИ позиционируются как «четвёртая власть» — независимый институт, осуществляющий контроль над остальными тремя ветвями власти через информирование общества. На практике отношения между медиа и властью значительно сложнее.

Крупные медиакорпорации являются частью той же экономической системы, что и корпорации финансовые и политические. Их акционеры, рекламодатели и менеджмент имеют конкретные экономические и политические интересы. Редакционная политика формируется не в вакууме, а в контексте этих интересов. Это не значит, что журналисты получают прямые инструкции, что писать, а что нет. Это значит, что существует множество тонких механизмов, через которые определённые темы остаются за рамками мейнстримного дискурса: самоцензура, редакционные приоритеты, зависимость от источников, рекламное давление, корпоративная культура.

Ноам Хомский и Эдвард Херман в своей книге «Производство согласия», вышедшей в 1988 году, описали эти механизмы с академической точностью. Их модель «пропаганды» не предполагает существования тайного координационного центра, который раздаёт редакциям инструкции. Она описывает систему структурных фильтров, через которые информация проходит прежде, чем попасть к читателю, и которые обеспечивают воспроизводство определённого взгляда на реальность без какого-либо явного заговора. Система работает автоматически, потому что все её участники действуют в рамках усвоенных профессиональных и корпоративных норм.