У него еще оставалась возможность кого-нибудь спасти, и, возможно, беседа с Чарли Бойлом способствовала этому. Ближайшим дням предстояло стать определяющими.
«Посмотрим», – подумал он.
А вот дальше…
Дальше наступал новый мир.
Он представил, хоть и смутно, контуры будущего. В нем не было места монархам, завоевателям, аристократам, даже парламентам, конгрессам и президентам.
Когда он вошел в спальню, Элизабет читала книгу.
– Как прошло? – сонно спросила она.
Президент начал раздеваться.
– Ты же знаешь Чарли. Упрям как баран. Не слишком дальновиден. Прежде всего думает о собственной шкуре. Но теперь, думаю, он станет осторожнее.
– Это достаточно хорошо?
– Это хорошо. – Президент пожал плечами. – А достаточно ли – другой вопрос.
– Бедный Чарли. Он просто не понимает.
– Нам повезло, – напомнил президент жене. – К нам обратились раньше других. Мы избранные. – Тут ему в голову пришла любопытная мысль. – Мы – последние аристократы в этом мире.
– Пожалуй. Но если бы Чарли и генерал Чейфи были на нашей стороне…
– Они к этому придут. Хотя насчет Чейфи я не уверен. Может и отказаться.
– Побыстрее бы.
– Быстрее некуда. Надеюсь, удастся избежать жертв. Об этом будут сожалеть даже генералы.
– Они не понимают, против чего борются. Это ведь смерть самой Смерти.
Президент улегся рядом с женой. Он взял с собой тонкую папку, утренний доклад разведки с пометкой «Только для президента», и собирался перечитать – но зачем? Он взял жену за руку и выключил свет.
Когда он женился на Элизабет Боннер, та была подтянутой, привлекательной женщиной из богатой восточной семьи. Спустя тридцать лет она донельзя разжирела. В ходе кампании нередко раздавались шутки в ее адрес, злые, жестокие шутки. Но Элизабет не обращала внимания. Она не придавала значения таким пустякам. Самого президента они задевали, но несильно. Задевали потому, что он любил ее, а не потому, что его смущали габариты жены. Он знал ее секрет – она набирала вес параллельно с мудростью; это был вес их брака, крепкого и надежного союза.
Простыня приятно холодила тело.
– Смерть самой Смерти, – повторил он. – Занятная мысль.
– Но ведь так и есть, – ответила Элизабет.
Эта мысль успокаивала. Разумеется, так оно и было. Хочешь подобрать чему-то лучшее определение – спроси Элизабет.
«И безвластна смерть остается»[7 - Цитируется одно из самых известных стихотворений валлийского поэта Дилана Томаса. Перевод В. Бетаки.]. Откуда это? Из Библии? Из Теннисона? Он не мог вспомнить.
«Как бы то ни было, – подумал президент, – время пришло».
Глава 6. Болезнь
Мэтт стал врачом, соблазнившись самой идеей исцеления.
Десятки телесериалов и кинофильмов убедили его, что в основе медицины лежит исцеление. Ему удалось пронести свои хрупкие убеждения через медицинский колледж, а вот интернатуру они не пережили. Интернатура крепко вколотила в него непреложный факт: врачебная работа неразрывно связана со смертью. В лучшем случае с ее откладыванием. Зачастую – с ее облегчением. И всегда – с ее неизбежностью. Смерть – серый кардинал, скрывающийся за символом кадуцея. Люди платили врачам за лечение. Но боялись их из-за смерти.
Вопреки мифам, с получением медицинского диплома ты не становился эмоционально неуязвимым. Даже врачи, в том числе весьма успешные, боялись смерти. Боялись и избегали ее. Иногда невротически. Во время стажировки Мэтту встретился онколог, который ненавидел своих пациентов. Хороший врач, бдительный профессионал, он, оказываясь вместе с коллегами в кафетерии или баре, неустанно обвинял людей в слабости: «Изо всех сил стараются, чтобы у них развился рак. Ленятся, жрут как не в себя, курят, напиваются, валяются голыми на палящем солнце. А потом тащат свои истерзанные тела ко мне. „Вылечите меня, доктор“. От этого тошнит».
– Может, им просто не повезло, – вставил как-то Мэтт. – По крайней мере, кому-то из них?
– Чем больше вы проработаете рядом со мной, доктор Уилер, тем меньше будете склонны в это верить.
Может быть. Такое презрительное отношение было необоснованным, но свою роль выполняло на ура. Оно держало смерть на расстоянии. Стоит приоткрыть сочувствию дверь, хоть чуть-чуть, как в нее тут же вломится сожаление.
Но Мэтт так и не проникся этим отношением, что помогло ему уйти в семейную практику. В повседневной работе редко встречалось что-нибудь тяжелее свинки, кори, поверхностных ран и инфекций, которые можно было победить антибиотиками. Другими словами, он занимался исцелением. Совершал маленькие добрые дела. Играл эпизодические роли в повседневных людских драмах, изображая хорошего парня, а не ангела смерти, охраняющего врата забвения.
Как правило.
Но Синди Ри умирала, и он ничего не мог с этим поделать.
Он сказал родителям Синди, что заглянет проведать их дочь в пятницу утром.
Дэвид Ри работал на погрузчике на фабрике к югу от города. Его родителями были корейские иммигранты, жившие в Портленде. Он женился на прелестной девушке из Бьюкенена по имени Эллен Дрю, и двенадцать лет назад Эллен подарила ему дочь Синди.
Синди, хрупкая и худая, лишь отдаленно напоминала отца. У нее были большие загадочные карие глаза. Она страдала от нейробластомы, рака нервной системы.
Осенью она упала по дороге в школу. Поднялась, стряхнула листья с кофты, пошла дальше. Через неделю упала снова. И еще через неделю. Затем стала падать дважды в неделю. Потом дважды в день. Наконец, мать привела ее к Мэтту.
Он обнаружил серьезные аномалии в рефлексах и отек зрительного нерва, сказал миссис Ри, что точный диагноз поставить не может, и направил Синди в больницу к неврологу. Уже тогда он подозревал худшее. В лучшем случае – операбельную доброкачественную опухоль мозга. Все прочие варианты были нехорошими.
Пока она сдавала анализы, Мэтт наблюдал ее. Синди с почти сверхъестественным терпением переносила все обязательные неприятные процедуры. Мэтт гадал, откуда только берутся такие люди, безусловно добрые и порядочные, ни на что не жалующиеся, такие, что даже суровые медсестры плачут в коридоре.
Когда невролог поставил диагноз «нейробластома», Мэтт был с семьей Ри. Дэвид и Эллен слушали, ожесточенно и внимательно, как специалист объясняет плюсы и минусы, преимущества и недостатки химиотерапии.
– Она вылечится? – таков был первый вопрос Дэвида.
– С помощью химиотерапии можно продлить ее жизнь. Возможно, добиться ремиссии. Слово «вылечить» мы не употребляем. Даже при самом благоприятном развитии событий за девочкой нужно будет установить строгий врачебный контроль.
Дэвид Ри кивнул, не в знак согласия, а от осознания неизбежного. Его дочь может не выздороветь. Может умереть.
«Лучше б я был водопроводчиком, – подумал Мэтт. – Электриком, бухгалтером, господи, да кем угодно, только бы не находиться в тот момент в том кабинете».
Когда Эллен с мужем уходили, он не мог смотреть ей в глаза. Боялся, что она увидит, как он жалок и беспомощен.
Поначалу химиотерапия дала результат. Синди потеряла много волос, но вновь обрела координацию движений, и ее выписали домой – изрядно похудевшую, но смотрящую в будущее с надеждой.
Спустя полгода она вернулась в больницу. Изначально неоперабельная опухоль распространилась. У Синди затруднилась речь, нарушилось периферическое зрение. Мэтт собрал больничных специалистов: наверняка можно было произвести хоть какую-нибудь операцию… Но злокачественная опухоль слишком глубоко укоренилась в мозгу. Снимки давали четкую, беспощадную картину. После хирургического вмешательства, если бы на него кто-нибудь решился, девочка осталась бы немой и слепой, а может, вообще превратилась бы в овощ.