Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей
Электричка не спеша, то и дело тормозя на станциях, укатывает дальше и дальше от Белорусского вокзала. Машинист неразборчиво бормочет в динамиках. Пассажиры толкаются в проходе, цепляясь за сиденья своими сумками-тележками, замотанными в мокрую тряпку саженцами.
Я приткнулся головой к оконной раме и задремал.
Стало сниться, что вроде я куда-то лечу. Сначала лететь приятно – в таком горизонтальном положении, животом вниз, разглядывая луга и перелески с небольшой высоты. Свежий ветерок обдувает лицо… Потом ветер усилился, стал тревожить. Наглые, угрожающие порывы. Они хотят меня опрокинуть. То слева, то справа, но я держусь. А вот когда сзади, теряю равновесие, кувыркаюсь, вхожу в пике. Земля все ближе, видна каждая травинка. Ох, как страшно!.. Сейчас врежусь…
Очнулся, нет, я на скамейке, все нормально. Вспомнил: такое же снилось по юности, когда только привыкал к выпивке и меня мутило во сне.
– Чего дергаешься? – Борис с удовольствием досасывает портвейн.
– Блин, тошнит, – отвечаю.
– Ясен дундич. Сначала пиво, потом водяра, теперь винище. Любого затошнит.
Дэн мирно посапывает, ритмично стукаясь башкой о стену вагона. Толкаю его:
– Есть целлофановый пакет? – И чувствую, что вот-вот из меня брызнет.
– А? – не понимает Дэн.
– Да иди между вагонами проблюйся, – советует Борис и сует мне в руки пустой батл из-под вина. – Как раз и это выкинешь.
Я спешу туда, куда он посоветовал. Бросаю бутылку в щель на мельтешащие шпалы, затем посылаю туда же содержимое моего пищевода. В три приема. Заодно еще сильнее жалею о потраченном полтиннике… Зря так круто начал, ведь не пил давно всерьез. Надо входить постепенно…
Возвращаюсь в вагон. Борис и Дэн уже с новой бутылкой. На этот раз аперитив.
– Вот как надо, придурок, – говорит мне Борис, – на повышение градуса надо заливать. А ты, ты Хроныш и есть, хлещешь все подряд без разбора.
– Отвянь, – отвечаю; в глотке жжет и першит. – Дайте хлебнуть.
Дэн подмигивает, подавая бутылку:
– Неплохое начало путешествия?
– Ничего вроде как…
– Дальше будет круче.
– Чувствую, раскуражимся на всю катушку, – сладко потянулся Борис и тут же озаботился: – А куда все-таки едем? Куда эта ветка?
– До Вязьмы.
– Это ж далеко.
– Ну ближе где-нибудь вылезем. Да что грузиться – при башлях везде ништяк.
Борис сопротивляется:
– Я не хочу где-нибудь на полустанке куражить. Надо городок, со всеми удобствами чтоб, но с бедным населением, готовым на все. Чтоб девочки были, все такое. С пятисоткой чтоб чувствовать себя человеком.
– Это тебе надо в Белоруссию ехать. В Могилёв, Бобруйск, там как раз такие расклады. – И, вспомнив про Белоруссию, Дэн тускнеет. – Корешок все зовет туда, кучу маз предлагает… Я был позапрошлым летом, так оттянулись!.. Там вот точно с пятью сотнями нашими неделю можно как богу жить… Надо съездить скорей, а то возьмут в натуре объединятся, единую рублевую зону сделают, тогда уже так не будет…
Аперитив слегка меня оживил. Першение в глотке притихло, голова прояснилась.
Оглядываюсь. По соседству с Борисом сидят две пожилые тетки в спортивных штанах и ветровках, у одной между ног полумертвое деревце, другая держит на коленях корзину, и там что-то шевелится. Слева от меня пришибленный, сухощавый мужичок. Он завистливо поглядывает, как мы пьем. Тоже, наверное, хочется.
– Ну и что там твой поэт? – переводит Дэн разговор с поездок на литературу. – Расскажи, Мускат.
– Какой поэт еще?
– Ну ты кипятком в кафе ссался. Гениальный какой-то… Как его?..
– А, Одинокий! – Борис заулыбался, словно ему сообщили о скором возвращении крупного долга; щедро глотнул аперитива и с готовностью закрутил шарманку: – Поэт действительно гениальный. Зощенко так о нем и пишет: гений… Я, вообще-то, стихи не люблю как таковые, поэзия давно уже крякнула, одни ошметки остались. Но у Одинокого штук пятнадцать стихов – супер просто! Вот, например:
Я понимаю мир как Благо.Я ощущаю мир как Зло.И Борис значительно замолк, поджав губы.
– А дальше? – спрашиваю.
– Что – дальше?
– Ну дальше какие строчки?
– А этих мало? Ты вдумайся только: «Я понимаю мир как Благо. Я ощущаю мир как Зло». Это ж вселенная целая! Вся наша гнилая цивилизация встает перед глазами с ее грязью, уродами, вот такими деревьями. – Борис показал пальцем на саженец в ногах у тетки слева; та тут же нахохлилась. – Не встает перед глазами?
– Да нет.
Борис изумляется:
– Да ты, Хрон, вконец отупел! Вот тебя цивилизация настолько отравила, что зло ты уже считаешь благом.
– Не считаю я ничего. Просто в мире ничего нет хорошего ни для меня, ни для тех, кто меня окружает. И надеяться не на что.
– Ну ёпта! – Борис по-настоящему завелся. – Но теоретически же должно быть хорошее. Такое глобальное, чистое благо, благодать, которую мы, наши сраные предки точнее, утопили в говне. А?..
– Молодой человек, да перестаньте вы материться, в конце-то концов! – прорвало тетку с деревцем между ног. – Сколько можно? Я сейчас за милицией схожу.
Борис ошалело посмотрел на нее, потом хлопнул себя ладонями по коленям:
– Вот пять дней в неделю приходится в офисе по восемь часов подряд улыбаться каждому рылу, так и в выходные расслабиться не дают!
– Идите в пивнушку и расслабляйтесь.
– Матушка! – обычно визглявый голос Бориса сейчас напоминает рычание. – Я без тебя в курсе, где мне расслабляться. Ясно, нет?..
Каждые пять-семь минут то с одного конца вагона, то с другого начинают громко, неестественно внятно, с выражением рекламировать товары транспортные торговцы. В основном это молодые люди интеллигентного вида, мужчины и женщины. Торгуют всем подряд: батарейками, шоколадом, обложками для ученических тетрадей, бритвами «Биг», носками… Перед тем как пойти вдоль сидений, они расхваливают свои товары по уникально низким ценам. Но редко кто покупает. Более-менее, как я заметил, с наваром остаются продавцы газет и какой-то парень, торгующий лекарством на основе яда кобры «с аннотацией на русском языке». Лекарство раскупали пенсионеры, для которых оно, с «благотворительной скидкой», всего двадцать рублей.
Тетка с саженцем тоже купила тюбик. Борис хмыкнул и, потянувшись к нам с Дэном, сказал довольно громко:
– Тоже жить хочет!
– Посмотрю я на тебя в пятьдесят семь лет, – огрызнулась тетка.
– Вряд ли дождетесь…
Вот тащится, толкая стоящих в проходе пассажиров, мужчина с асимметричными усами и в выцветшем камуфляже. Может, и действительно бывший офицер, не спорю, но скорее просто переодетый в него, чтоб людям на жалость давить… Вместо правой ноги у него протез, штанина специально завернута до бедра, и видно скрепление протеза с отнятой по колено ногой, ремешки. Правая рука кончается локтем, остренький обрезок ярко багровеет толстым, достаточно свежим шрамом.
Мужчина молча держит в левой руке камуфлированную шапочку, которую в армии называют «пидорка». Туда, по идее, должны класть деньги на пропитание инвалиду. Но пассажиры, мельком взглянув на него, опускают лица поближе к книгам, журналам или уставляют их в окна, ожидая, когда калека пройдет мимо.
Он доковылял до двери, бросил пидорку на голову, толкнул дверь, направляясь в следующий вагон.
– Бля, контролеры! – зашипел Борис.
Дэн обернулся, я тоже. В противоположном конце вагона двое парней в форме железнодорожников начинают проверять билеты. Хорошо, что с одного конца начали, а не взяли вагон в кольцо.
Дэн по-быстрому застегнул сумку, поднялся, скомандовал:
– На подрыв!
Мы убрались в тамбур, понаблюдали, как парни медленно приближаются к нам, по пути ругаясь с пассажирами и уговаривая кое-кого платить штраф или сойти с электрички на ближайшей станции. Некоторые собирали вещички и направлялись на выход.
Мы тоже сошли, перебежали в тот вагон, откуда пришли контролеры и, обосновавшись в тамбуре, закурили.
– Через две остановки – наша станция, – сказал Дэн.
– Какая?
– Можайск.
Борис наморщил лоб, вспоминая:
– Можайск, название известное. А ты бывал в нем?
– Еще нет, – ответил Дэн, – сегодня, надеюсь, осмотрю.
– А если дыра?
– Да не должно быть. Древний город, чуть ли не старше Москвы. Районный центр.
Борис вспылил:
– Вот я всю жизнь мечтал в райцентре куражить! Охренительно, слушай!
– Ну езжай в Сочи, в Ялту! – тоже вышел из себя Дэн. – Возьми отпуск и гони на Кипр!
– Не дают мне отпуска. – Борис моментом тускнеет. – Полтора года работаю и больше недели из-за гриппа не отдыхал…
– А чего тогда наезжаешь?! Извини, я не могу тебя на самолете свозить к морю, на золотой пляж. Два часа туда лету, два – обратно. Полтора дня там. Ништяк?
Тут меня осенило:
– Под Можайском где-то тоже море есть.
– Какое еще море? Ёкнулся, Хрон?
– Ну, наверное, водохранилище просто. Называется Можайское море.
Борис плюнул на стену тамбура, сунул в плевок окурок. Обидчиво пробормотал:
– Вот сам и купайся там.
3
Но когда оказались на платформе Можайска, настроение Бориса вновь поднялось. Он распахнул кожаную куртку, поднял руки, тряся пустой бутылкой аперитива, и, показывая людям и веселому солнцу застиранную серо-белую джинсовую рубашку, громко объявил:
– О-о, вот и сошел на эту убогую землю коронованный принц Армагеддона!
– Кончай, Мускат, – одернул его Дэн, – а то загребут раньше времени. Вон менты…
Борис послушно опустил руки, оправился, сунул бутылку в урну.
Вслед за основным потоком вышедших из электрички мы оказались на привокзальной площади. За нею, конечно, рынок.
– Пивка для рывка? – спросил Борис.
– Зачем понижать? Лучше еще аперитива.
Меня же снова толкало к водке:
– Смотрите: вы начали с пива, потом портвейн, потом аперитив. Теперь логически – водка.
– Нет, для водки рановасто. Вот освоимся, тогда и зальемся.
Взяли бутылку рябины на коньяке. Продолжили двигаться за недавними пассажирами.
После рынка появилась узкая асфальтированная дорожка, а справа и слева – болотистый пустырь. В кювете валяется то ли пьяный, то ли умерший.
– Ну и куда мы идем? – беспокоился Борис.
Дэн не унывал:
– Сейчас найдем центр, а там и все остальное.
Пустырь сменился лесочком, среди которого вкривь и вкось стояли пятиэтажки. Деревья окружали их настолько густо и росли почти у стен, что казалось, коробки домов спустили сверху на вертолете на свободные от тополей и берез пятачки.
– Вот людям ништяк здесь, наверное, – с ухмылкой сказал Дэн. – Летом зазеленеет – и сидят как в погребе. Сейчас вон полутьма, а когда листья…
Я отозвался:
– В Новосибирске, в Академгородке, общаги универа тоже так расположены, но там сосны.
– Во-во, а здесь тополя. Пух полетит – звездец тогда просто.
– Но ведь как-то живут же…
Борис был занят другим:
– Нет, куда мы идем все-таки? Мне в туалет надо.
Шедшие впереди люди растворились. Мы остались одни в лесу, перемешанном с дремлющими жилищами. Прохожих не было. Мы остановились, не зная, куда идти.
– Ну-у, Синяя Дыня, завез! – Борис стал расстегивать брюки. – Поссу сейчас – и обратно…
– Э, кончай меня доставать. Сам же вчера орал: поехали хоть куда из Москвы, в любое место, где есть гостиница и кабаки.
– А ты видишь здесь гостиницу и кабаки? Полный отстой…
Борис не успел сделать дело, из-за деревьев вынырнула женщина.
– Бля-а…
– Вот, как раз спросим.
Женщина туманно объяснила, где центр Можайска:
– Пойдете еще прямо, потом направо. Там два девятиэтажных дома. Вот это и центр.
– Понятно…
Пошли прямо, потом направо. Оказались перед универмагом. Рядом памятник – двое раненых, обессилевших солдат. Прочитали надпись: «Здесь лежат 63 бойца 5-го гвардейского Краснознаменного мотострелкового полка».
Место более-менее оживленное, хотя девятиэтажек мы не обнаружили.
Форсировали улицу Мира и двинулись дальше вперед.
– Весь кураж перегорает, – ныл Борис. – Ну я и лоханулся. Сейчас бы в Москве отоспался до вечера, потом бы к магазину «Людмила» съездил, девочку б снял…
– У тебя так много лишних башлей? – с сарказмом спросил Дэн. – Там штука триста – самые дешевые.
– Наскреб бы как-нибудь. Уж лучше полтос гринов за реальный кайф выложить, чем болтаться неизвестно где, солдатские могилки рассматривать.
Снова оказались на пустыре. На этот раз не болотистом, зато овражистом. И на нем как попало стояли пятиэтажки. Метрах в трехстах друг от друга.
– Вот для маньяков идеальное место, – сказал я, оглядываясь. – В темноте сел у тропинки, дождался одинокую телку – и в овраг.
– Что, Хрон, останешься? – хмыкнул Дэн.
– Я пока не маньяк. Если что, приеду сюда…
В каких-то зарослях помочились, бросили пустую бутылку из-под аперитива. Закурили. От неопределенности нашего положения даже действие алкоголя не чувствовалось. Словно газировку хлебали все утро.
– Какие варианты? – нервно поинтересовался Борис. – Где кабаки, девочки, праздник?
– Вон, – первым заметил я, – девочки сами идут. Жизнь налаживается.
По тропинке в нашу сторону двигались три девушки. Как раз три, как в сказке!
Мы пошли навстречу, строя планы знакомства.
– Сначала спросим про лучшую гостиницу, кабаки. Потом пригласим посидеть…
– Давай ты, Мускат, а то Синь сразу хамить начнет.
– С чего я хамить начну?!
– Видел, как ты с телками общаешься.
– Ну это по пьяни, а сейчас я трезвый, как идиот…
Вот поравнялись, Борис ласковым голоском спросил, где центр города. Одна из девушек махнула рукой куда-то позади себя. Мы разминулись.
– А дальше? – спросил я Бориса разочарованно.
– Да им же лет по пятнадцать всего.
– И что? Само то!
– Я не педóфил в отличие от тебя.
– Блин, еще у Достоевского, там, помнишь, Раскольников с пятилетней…
– Во-первых, не Раскольников, – учительским тоном стал объяснять Борис, – а Свидригайлов. А во-вторых, ему это просто снилось.
Спорить с Борисом о литературе бесполезно – он в ней сечет. Но можно поспорить о другом:
– Сто лет назад это снилось, а теперь должно становиться реальностью. Человечество же прогрессирует, развивается…
Борис подвел итог:
– Вот что делает с человеком семейная жизнь.
– Уже и жрать хочется не на шутку, – мрачным голосом признался Дэн.
Нашли мы девятиэтажки. Стоят две, кажутся намного выше московских. В Москве-то они на каждом шагу, примелькались, а здесь – в натуре вавилонские башни среди окружающей их мелюзги.
Сначала мы, ясно, обрадовались, Борис вновь распахнул куртку и стал кричать о куражах… Но ничего стóящего рядом с девятиэтажками не было. Гастроном, банк, школа, пяток ларьков. Вот и весь центр?..
– Поехали на хрен отсюда, – решил Борис, – пока день не совсем пропал. Вернемся в Москву, забуримся куда-нибудь в клуб. Оторвемся.
– Надоели клубы, да и цены там… – Дэн кисло сморщился, покорно направляясь за Борисом в сторону железной дороги.
Я поплелся следом, теряя последние капли утренней радости. Как мечтал об отвязке, как готовился к ней, спешил сегодня на встречу с ребятами, а оказалось, что все впустую. Просто напоролись на очередной облом. Из таких вот обломов и жизнь состоит. В голове напридумываешь кучу чудесного, сладкого, вроде и легче станет, силы и желание жить появляются, начнешь же реализовывать напридуманное – тут же облом, непробиваемая стена. Вздохнешь, расстроишься и дальше существуешь от надежды до надежды на разноцветную вспышку, на сказочный праздник…
Зашли в магазин. Он маленький и безлюдный. Лишь продавщица и кассирша среди продуктов. Продавщица держит в руках газетку, без выражения, без намека на интерес читает вслух:
– Беседуют муж с женой. «Дорогая, ты мне можешь сказать, когда у тебя бывает оргазм?» – «Но, дорогой, не звонить же мне тебе по этому поводу на работу!»
– Ха-ха, – равнодушно хохотнула кассирша.
– «Жена приходит от гинеколога…» – начинает продавщица озвучивать следующий анекдот.
Изучив сорта колбасы, Дэн перебивает ее:
– Полкило московской взвесьте. Вот этой, полукопченой.
Продавщица положила газетку рядом с весами, недовольно взглянула на Дэна, занялась колбасой.
– Тридцать два рубля. Еще что?
– И полбуханки дарницкого. И порежьте колбасу и хлеб.
– Мы не режем.
– Могу доплатить…
– Да ладно уж, – продавщица взялась за нож. – Всё?
– Нет, три бутылки специального «Очаковского», – добавляет Дэн.
Борис не хочет пить «Очаковку»:
– Возьми мне девятую «Балтику». Немного хоть торкнет…
Собрав пакеты, бутылки и расплатившись, выходим на улицу.
– Сейчас пожрем в электричке…
Вот и вокзал. Полупустая платформа. Мороженщица дремлет под разноцветным зонтиком.
Стенда с расписанием нет. Подходим к будке, где касса.
– Когда ближайшая до Москвы?
– В шестнадцать двадцать четыре, – отвечает женский голос из-за зафанеренного окна.
Дэн смотрит на часы на руке.
– Еще два с лишним часа! Почему так долго?
– Отменены остальные. На дороге ремонт.
– Ёптать!
Отошли от кассы, стали жевать колбасу, пить пиво. Скамейки заняты дремлющими, готовыми к долгому ожиданию электрички людьми.
– Ну и уик-энд! Ну и сказочный раскураж! – горько восклицает Борис, стягивая с колбасного кружочка пленку оболочки. – Со слезами до пенсии вспоминать буду!..
Дэн быстро съел несколько бутербродов, выглотал пиво в позе горниста. Зашвырнул бутылку в кусты и снова подошел к будке.
– Скажите, а в этом… в этом городе гостиница есть? Кафе приличные? Музей, вообще – достопримечательности?
– Да какой у нас музей… Всё в Бородине… Гостиница вроде есть и кафе. А достопримечательности, хе… Рынок – лучшая достопримечательность.
Дэн уцепился за известие, что есть гостиница; видно, хочется ему доказать Борису, что не в полный отстойник он нас завез, что и в Можайске отдохнуть можно.
– А где гостиница, кафе? Мы вот искали-искали. Ни фига ничего…
– На Комсомольской площади были? – спрашивают из будки.
– Нет, кажется.
– Вот там у нас жизнь, говорят. Вся молодежь там вечерами шнуркуется.
– Как, как попасть туда?
Долго и упорно Борис сопротивлялся новой экспедиции к центру Можайска – он уже настроился на Москву, на ночной клуб «Свалка», деньги в уме рассчитал: столько-то пропьет перед входом в клуб, столько-то внутри, столько-то проиграет на бильярде, на автоматах. Дэн же увлеченно стал расписывать почти стопроцентный кураж здесь, скорее всего, дешевый, с изюминкой, что мы в другом городе; возможно – классная отвязка с провинциальными овцами.
Я тоже склонялся остаться. В Москве… Что в Москве делать? В итоге все равно окажусь поздно вечером дома, а это мне никаких радостей не сулит; в лучшем же случае – проторчу до утра в клубе, там еще больше устану и загружусь от сидения за столиком, от музыки, тусни… Даже напиться до полного отруба негде в Москве. Чтоб там хорошо отдохнуть, нужны солидные башли…
– Давай, Мускат, не ломайся! – уговаривал Дэн Бориса. – Если уж заехали, надо выжать отсюда все возможное. Не рушь праздника!..
– Не вижу я здесь праздника, – ворчал Борис, но все же узнал у кассирши время вечерних электричек. – Ладно, посмотреть можно, что там за жизнь. Если хрень, поеду на шестичасовой. И не позже!
Вышли на привокзальную площадь. Там слева автобусная остановка. Как по заказу стоит потрепанный, кособокий ЛиАЗ. Спрашиваем:
– Этот идет до Комсомольской площади?
– Идет, идет, отсюда все идут, – лениво бубнят из салона.
Дэн расстался с шестью рублями, взамен кондукторша дала три билетика.
Пассажиры шушукаются друг с другом. У многих сумки, пакеты – наверное, из Москвы приехали или здесь на рынке хавчиком запаслись.
– Ну что, долго будем стоять? – нагло поинтересовался у Дэна Борис.
– Мускатыш, все, ты достал! Вали на вокзал, надоело!
– Ладно, не дергайся. – Борис сделал тон шутливым. – Я понимаю тебя как благо, но что-то ощущаю постоянно как зло.
Дэн отвернулся к окну, а Борис переключился на меня:
– Кстати, еще вспомнил из Одинокого!
– Ну? – Я не против разнообразить ожидание отъезда.
Перед тем как декламировать, Борис кашлянул, слегка закатил глаза. В это время в кабину влез водитель, завел мотор…
Пищи сладкой, пищи вкуснойДаруй мне, судьба моя,—И любой поступок гнусныйСовершу за пищу я.В сердце чистое нагажу,Крылья мыслям остригу,Совершу грабеж и кражу,Пятки вылижу врагу.Я свернусь бараньим рогомИ на брюхе поползу…– Быдляцкое, – перебил, повернулся от окна Дэн. – Мускат, ты же, помню, ненавидел быдло больше всего, а теперь…
– Это не быдляцкое! – Борис закипятился, голос его стал визгливым и быстрым. – Быдло не пишет таких стихов. Оно вообще молчит, а вякает только в стаде. А эти стихи – откровение индивида! Экзистенциальный кошмар!
– Дерьмовые стихи. – Дэн уперся.
– Зато честные, – сказал я. – Я б тоже такие написать не отказался.
– Ах-ха-ха! – захлебнулся Дэн в хохоте. – Вот Хронышу как раз они подходят! У него как раз об этом все мысли: выжрать, пожрать и свалиться.
– Ну уж ты у нас интеллигент чистоганный!..
Автобус вроде только начал свой рейс и уже, заметили, оказался среди полей.
– Э, а когда Комсомольская площадь? – забеспокоился Дэн.
– Уж проехали, – ответила одна из пассажирок.
– Да что за непруха!..
Мы тут же рванули к выходу, стали жать на кнопку, что в панели над дверью. Водитель не реагировал, гнал автобус под гору, прочь из Можайска черт знает куда.
– Скажите там, чтоб остановил! – заорал я кондукторше.
Та спокойно ответила:
– Сейчас остановка будет, выйдете.
– С твоими приколами, Мускатыш, вечно в дерьмо вляпываешься, – пробурчал Дэн, когда мы оказались на свободе.
– Да кто б вякал! Кто нас вообще сюда затащил!..
– Да иди ты в жопу, урод!
– Ладно, хорош, – как мог, стал тушить я их перебранку, – пошли, до праздника недалеко.
Гуськом, между проезжей частью и кюветом, двинулись обратно к Можайску. Навстречу нам то и дело проносились на бешеной скорости самосвалы КамАЗы.
– Суки, еще собьют, – жался ближе к кювету Борис; его, видимо, все еще жгла дэновская фраза, что этот Одинокий – быдляцкий поэт, и Борис продолжил доказывать обратное: – Он в десятые годы одним из самых модных был, писал стихи крайне эстетские. Ну муру по большому счету… А потом понял… Это же, это крик человека, до предела уставшего от нищеты. От тотальной нищеты! Все в ней пребывают, только большинство скрывает ее, брыкается, пытаясь закормить ее хренью духовных ценностей, а единицы честно говорят… Одинокий сказал вот, один из немногих взял и сказал. Крикнул, показал свои язвы, которые есть у всех. Но все их гримируют, прячут под одежонкой…
– А ты гримируешь? – спрашивает Дэн.
Борис вздыхает:
– Приходится… Мой идеал – анархия, голый индивид на голой земле, но это несбыточно. Все мы рабы государства, пешки… Вот я. Я получаю в месяц три с половиной штуки. Если бы не снимал квартиру, было б вообще неплохо. Но какой ценой я имею эти три с половиной штуки?.. Каждый день я вынужден сидеть и рассказывать всем подряд, петь о красотах Египта, Кипра, где сам никогда не был. Я выучил все курорты, отели, знаю, где как кормят, где какой вид из окна. Я должен стараться изо всех сил, чтобы клиент раскошелился. И как бы я ни старался, лишь один из пяти клюет и выкладывает башли, а четверо послушают и уходят. За день бывает человек двадцать… И перед всеми я распинаюсь, всем улыбаюсь… И так везде, на любой работе. Любой человек торгует собой, стремится продаться дороже… Как раз как у Одинокого:
Все на месте, все за делом,И торгует всяк собой:Проститутка – статным телом,Я – талантом и душой.Дэн снова подкалывает:
– Да какой у тебя талант? Все потерял.
– Ха! А думаешь, легко человека развести на полштуки баксов?! Знаешь, как надо расстилаться, чтоб он согласился? – Замолчав на минуту, пропуская ревущий самосвал, Борис опять перешел на тему быдла: – А быдло… Рабочие, вот это быдло. Они мне всегда напоминают алкашей, которые по пьяни отморозили пальцы себе, стали инвалидами и злятся. Так же и эти: мозгов ни на что не хватает больше, чем работать физически, а еще и вякают: условия нам создавайте, денег давайте больше. А пойти туда, где нормально платят, но мозгами надо шевелить, – на это как раз у них мозгов-то и нет. Тогда вот пусть и не вякают…
– Как бы ты без них жил? – спрашиваю. – Они же все материальное производят, кормят тебя, говно твое убирают.
– Да пускай существуют, пускай! Но нельзя их допускать до состояния морлоков… Помните, у Уэллса?.. Не хочешь на заводе пахать – мотай в другое место, а не можешь мотать – рот закрой… Вот моя позиция.
Дорога пошла в гору, говорить стало трудно. Борис заткнулся.