Ошибочная надежда

"Месть – это удовлетворение чувства чести,

как бы извращённо, преступно или болезненно

это чувство подчас не проявлялось".

(Йохан Хёйзинга)

Глава 1. Тень её сознания.

Демид.

Год назад.

Дождь стучал по карнизам, разбиваясь на мириады серебристых брызг. Город тонул в сером мареве раннего вечера.

Я припарковал машину у старого кирпичного дома с коваными перилами. Воздух пах дождём и остывающим асфальтом. Во мне было смутное чувство тревоги, будто прошлое готово было прорваться сквозь настоящее.

Поднимаясь по лестнице, я отсчитывал пролёты, будто это могло замедлить неизбежное. В кармане лежал конверт – тонкий, почти невесомый, но оттягивающий руку, как свинцовая гиря. Каждый шаг отдавался глухим эхом, словно дом сам напоминал: «Ты знаешь, что будет дальше».

Дверь открылась без звонка. Она стояла в проёме – в простом хлопковом платье, с волосами, собранными в небрежный хвост. Ни тени удивления на лице, только лёгкая складка между бровей, будто она давно ждала этого момента.

– Ты опоздал, – сказала она, отступая вглубь квартиры.

Её голос прозвучал ровно, но я уловил в нём едва заметную дрожь, что всегда выдавала её сильнее любых слов.

Я вошёл, не снимая обуви. В гостиной пахло кофе и старыми книгами.

– Я не знал, стоит ли приезжать, – произнёс я, всё ещё держа конверт в руке.

Она села в кресло у окна, скрестив ноги.

– Но ты приехал. Значит, что-то решил, – её слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые.

Я положил конверт на стол. Он лёг с тихим шорохом.

– Это всё, что у меня есть, – сказал я, глядя, как её пальцы сжимают край платья. – Документы, выписки, контакты. Всё, что может помочь.

Она не спешила открывать конверт. Вместо этого подняла глаза – в них не было ни благодарности, ни гнева, только усталость.

– И что ты ждёшь взамен? – спросила она.

Я шагнул вперёд, но остановился, не дойдя до кресла. Между нами лежала невидимая черта – та, которую я сам начертил много лет назад.

– Ничего. Просто… хочу, чтобы ты знала: я не позволю причинить ей вред.

Она усмехнулась – коротко, горько.

– Слишком поздно для этого.

В комнате повисла тишина – как напоминание: каждое принятое когда-то решение имело свою цену.

Я понимал, что нужно двигаться вперёд. Только вперёд. Но с ней я падаю в пропасть.

Я знал, на что она способна. В её руках была сила, которой она, казалось, даже не осознавала: одно слово – и мир мог расколоться на до и после. Но всё равно стоял там, в полумраке чужой судьбы, словно пришвартованный к этому мгновению невидимыми канатами.

Внутри всё переворачивалось от одной только мысли: «Она может её уничтожить!»

Эта мысль ударила, как ледяной осколок, пронзив каждую клетку.

Капли дождя стучали по стеклу – методично, неумолимо, отсчитывая секунды, как метроном судьбы. Каждая капля – удар, каждый удар – напоминание: время не ждёт, не прощает, не возвращается.

И я понимал: этот разговор – не точка. Даже не многоточие. Это лишь начало долгого пути. Пути, где каждый шаг будет стоить мне части души. Где каждое решение – это выбор между тем, что правильно, и тем, что необходимо. Между тем, кого я хочу защитить, и тем, кем я сам останусь после всего этого.

В полумраке её глаза казались бездонными – в них отражались и свет фонарей, и тени прошлого, и нечто ещё, неуловимое, что я боялся назвать даже про себя. Она молчала, но в этой тишине было больше слов, чем в самых долгих монологах. Больше правды. Больше боли.

– Ты не имеешь права так поступать с ней! – вырвалось у меня.

Слова повисли в воздухе, будто осколки разбитого стекла.

Она резко развернулась. В её глазах вспыхнул огонь – не просто гнев, а целая буря, где смешивались обида, ярость и что-то ещё, неуловимое, почти болезненное.

– Это не тебе решать! – выпалила она, и каждое слово звучало как удар хлыста.

Её голос дрожал, но не от слабости – от напряжения, от того внутреннего пламени, которое готово было вырваться наружу. Пальцы сжались в кулаки, побелевшие костяшки выдавали, насколько ей трудно держать себя в руках.

Между нами словно натянулась невидимая струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Тишина, последовавшая за её словами, была гуще любого крика – она давила на виски, заставляла сердце биться чаще.

Я смотрел на неё и понимал: за этой вспышкой гнева скрывается нечто большее. Что-то, о чём она не решается сказать вслух. Но я уже не мог отступить.

– А кому тогда? – спросил я тише. – Если не мне, то кому?

Она замерла. На мгновение в её взгляде промелькнуло что-то уязвимое, почти беззащитное – но тут же скрылось за новой волной ярости.

– Не тебе, – повторила она, уже не крича, а цедя сквозь зубы, – потому что ты даже не понимаешь, о чём говоришь. Они разрушили мне жизнь! – её голос дрогнул, и на глазах проступили слёзы, блестящие, как острые осколки стекла. – Ты же помнишь, какой я была? Помнишь, Демид?

Она произнесла это почти шёпотом, но в тишине комнаты слова прозвучали оглушительно. Взгляд её метался между отчаянием и яростью – будто внутри неё боролись два разных человека.

– Я помню! – вырвалось у меня. – Я всё помню!

Голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. В памяти вспыхнули обрывки прошлого: её смех, её глаза, полные света, – и то, во что всё превратилось потом.

– Но твоя месть… – я сделал паузу, подбирая слова, – она тебя разрушит полностью.

Тишина.

– Это не только моя месть! – она резко выпрямилась, и в её голосе зазвучала сталь. – Но и твоя тоже! Они разрушили не только меня, если ты помнишь! Они разрушили и твою жизнь тоже!

Каждое слово – как удар. Она не кричала, но в интонации было столько боли, что она резала острее крика.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она права. Абсолютно права. Но от этого не легче.

– Месть – это не выход, – сказал я тихо, почти про себя. – Ты уничтожишь себя.

Она посмотрела на меня – долго, пристально. В её взгляде читалось всё: и горечь, и сомнение, и упрямая решимость, которую не сломить словами.

– Я уже уничтожена! Скажи мне, Демид. Что остаётся, когда от тебя ничего не осталось?

***

Всю дорогу домой её слова эхом отдавались в голове, врезаясь в сознание, будто выбитые на камне:

«Они разрушили не только меня! Они разрушили и твою жизнь тоже!»

Фраза пульсировала в висках, цеплялась за мысли, не давая ни на миг отвлечься. И чем дольше я её прокручивал, тем яснее понимал: она права. Абсолютно, беспощадно права.

Они действительно всё разрушили.

Перед глазами вставал образ – не реальный, а тот, что жил в воображении: она, улыбающаяся, с рукой, бережно лежащей на животе. Счастливая. Настоящая. Она уже никогда не будет прежней.

Они отняли у неё всё – вырвали из её рук будущее. Её ребёнка. Ещё не рождённого, но уже любимого. Уже ставшего частью её души.

В груди разрасталось что-то тёмное, тяжёлое, как расплавленный свинец. Злость. Боль. И – самое опасное – оправдание. Потому что в глубине души я знал: она не просит невозможного. Она требует справедливости.

«Они заслужили мести».

Мысль скользнула тихо, почти незаметно, но от этого ещё более пугающая. Душа за душу – так ведь говорят? Равновесие. Возмездие. Закон, который никто не отменял, даже если его не пишут в книгах.

Я сжал руль крепче, чувствуя, как пальцы белеют от напряжения. В зеркале заднего вида мелькнул мой собственный взгляд – чужой, жёсткий, будто принадлежащий кому-то другому.

А может, это и есть я? Тот, кого они создали?

Ветер стучал в стёкла машины, а в голове всё звучало и звучало:

«Они разрушили и твою жизнь тоже».

И самое страшное – я больше не мог отрицать.

Её ребёнок мог стать частью нашей семьи. Мог стать будущим, которого так ждал отец. Но теперь его нет – так же, как нет и самого отца.

Всё рухнуло в один миг.

Сначала – потеря ребёнка. Нерождённого, но уже любимого. Уже вписанного в судьбу, уже нашедшего своё место в сердце. А следом – удар, которого никто не ждал: сердце отца не выдержало. Врачи потом, при вскрытии, сухо констатировали: «Не справилось с нагрузкой. Не вынесло боли».

Как будто оно знало.

Моя жизнь остановилась. Просто… перестала двигаться. Время превратилось в вязкую массу, в которой тонули дни, недели, месяцы. Я потерял человека, который был центром моего мира. Я потерял единственного и настоящего друга – своего отца.

И она – она тоже перестала жить. Просто существовала, как тень, как отголосок прежней себя. Пока однажды не узнала: у того ублюдка есть дочь.

Эта новость ударила, как электрический разряд. В её глазах вдруг вспыхнул огонь.

Ярость.

Цель.

– У него есть дочь, – прошептала она, и в голосе звучало не удивление, а надежда.

В тот момент я понял: для неё всё только начинается.

Я свернул на трассу, ведущую к клубу «Элион». Последние полгода, с тех пор как не стало отца, я почти каждую ночь оказывался в этом месте – словно магнит тянул меня сюда, в полумрак, пронизанный пульсирующим светом неоновых огней.

Алкоголь… Девушки… Секс…

Это было как анестезия – временная, обманчивая. На какое-то время мышцы расслаблялись, тело забывало о тяжести, но голова оставалась начеку. Мысли, упрямые и безжалостные, продолжали кружить в черепной коробке, как хищные птицы над добычей.

Я снова и снова прокручивал в голове её слова, весь наш сегодняшний разговор. Они врезались в сознание, будто высеченные на камне: «Она потеряла смысл жить… пока не узнала, что у этого ублюдка есть дочь».

И теперь я понимал: я должен ей помочь. Должен выпутаться из этого липкого прошлого, которое держит нас обоих, как паутина. Должен залечить её кровоточащие раны.

Я подъехал к клубу. Голова гудела, будто внутри бились о стенки черепа десятки невысказанных мыслей – острых, рваных, не желающих складываться в цельную картину.

Передо мной вспыхнул огненный портал в иной мир: фасад клуба переливался неоном, пульсировал, дышал. Световые стрелы прожекторов рвали ночное небо, а из-за дверей доносился гул басов – низкий, вибрирующий, пробирающий до костей.

Шагнул внутрь – и меня тут же поглотила пёстрая стихия. Воздух был густым от дыма, духов, пота и предвкушения. Огни прожекторов метались по залу, на мгновения выхватывая из полумрака лица: одни – застывшие в искусственной улыбке, другие – жадно ищущие добычу.

Те же «пошлые шлюхи», что и всегда: фигуры, будто вылепленные по единому шаблону, взгляды – цепкие, оценивающие. Они скользили между столиками, как хищницы в поисках жертвы, готовые в любой момент броситься в атаку, если заметят блеск денег.

Барная стойка – битком. Люди теснились, кричали, смеялись, тянулись к бокалам. Я двинулся вперёд, проталкиваясь сквозь плотную толпу, чувствуя, как чужие плечи и локти врезаются в меня, как чьи-то пальцы случайно скользят по руке.

Наконец – бар. Я поймал взгляд менеджера: холодная, безупречная, с улыбкой, отточенной до миллиметра.

– В VIP, – бросил я коротко.

Она кивнула, не задавая вопросов. Здесь давно знали: когда я появляюсь, мне не нужны разговоры. Только тишина. Только пространство, где можно спрятаться от себя – хотя бы на пару часов в объятиях очередной «подружки» на ночь.

Мы двинулись через зал, мимо танцующих тел, мимо смеха и шёпота, мимо чужих страстей и чужих пустот. За спиной остался хаос – а впереди ждала дверь в комнату, где я мог наконец выдохнуть. Или попытаться.

Проходя мимо столиков к лестнице, ведущей в VIP-комнату, я вдруг замер.

В пульсирующем свете неоновых вспышек танцевала девушка. Не просто двигалась в ритме музыки – жила ею. Каждое её движение было как штрих на полотне, которое я не мог отвести глаз.

«Я не видел её раньше… Кто она?» – мысль пронзила сознание, острая и неожиданная.

Я уже развернулся к менеджеру, чтобы спросить, но в тот же миг кто-то грубо толкнул меня в спину. Я резко обернулся, готовый обрушить на наглеца поток язвительных слов, – и замер.

Её взгляд.

Пронзительные карие глаза, глубокие, как омуты, в которых тонули все мои мысли. Они будто проникали сквозь кожу, добирались до самого сердца, выхватывали из него то, что я так долго прятал.

Губы – мягкие, чуть приоткрытые, с изгибом. В этом контрасте было что-то гипнотическое.

Время остановилось. Остались только она и её взгляд, пригвоздивший меня к месту, лишивший воли, слов, дыхания.

Я стоял, словно статуя, а внутри бушевал ураган: любопытство, притяжение, тревога – смесь чувств, которую я не мог назвать, но уже не мог и отрицать.

Кто она?

И почему от одного её взгляда мне кажется, будто я уже знаю ответ?

– Извините, – произнесла незнакомка, слегка склонив голову. – Меня, видимо, случайно толкнули. – Она дрогнула в улыбке. – Кстати, я Эмилия. – И протянула руку.

Я задержал взгляд на её пальцах – тонких, с аккуратно подстриженными ногтями, без кричащего лака, только бледное серебро кольца на среднем.

– Будьте в следующий раз осторожны, Эмилия, – произнёс я, кивая на её каблуки. Высокие, острые, как лезвия. – Так и голову можно свернуть.

Она рассмеялась.

– Не возражаете, если я вас чем-нибудь угощу? – спросила она, и в голосе не было ни назойливости, ни привычного кокетства, которым здесь пропитан каждый вздох. Только лёгкая, почти робкая инициатива.

– Угощайте, – сказал я, сам удивляясь тому, как легко это вырвалось. – Но только если это не яд.

Её глаза вспыхнули.

– Обещаю: никакого яда. Только то, что вы сами выберете.

Она подошла к барной стойке, её движения были плавными, почти танцевальными. В этом клубе, где всё кричало о пошлости и разврате, она казалась пришельцем из другого мира.

– Что вы обычно пьёте? – спросила она, оборачиваясь ко мне через плечо.

– Бурбон, – ответил я, наблюдая за ней. – Чистый, без льда.

Она кивнула, словно это было именно то, что она хотела услышать.

– А вы? – спросил я, когда она поставила передо мной бокал. – Что пьёте вы?

– Мохито, – улыбнулась она. – Люблю, когда напиток можно погрызть.

Её простота обезоруживала. В этом клубе, где каждый второй пытался казаться кем-то другим, она была искренней.

Мы сели за столик у окна, откуда было видно танцпол. Музыка грохотала, но между нами словно образовалась тихая гавань.

– Почему вы здесь одна? – спросил я, делая глоток.

Она пожала плечами:

– А почему нет? Иногда нужно побыть наедине с собой, даже в толпе.

Её ответ застал меня врасплох. Слишком глубокий для девушки, танцующей в ночном клубе.

– Вы не похожи на остальных, – произнёс я, не скрывая удивления.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то печальное:

– Спасибо. Или это упрёк?

– Нет, – я покачал головой.

Мы говорили о пустяках, но каждое слово казалось значимым. Она рассказывала о своей работе, о книгах, которые читает, о путешествиях, которые планирует. И с каждым её словом я всё больше понимал, что эта встреча не случайна.

Когда её мохито закончился, она посмотрела на часы:

– Мне пора.

– Уже? – я не хотел, чтобы этот вечер заканчивался.

– Да. – Она протянула мне визитку:

– Здесь мой номер. На случай, если захотите позвонить.

Её пальцы на мгновение коснулись моих, и по телу пробежал электрический разряд.

– До свидания, Демид! – прошептала она, и её голос прозвучал как обещание.

Она ушла, оставив после себя едва уловимый аромат духов и ощущение чего-то важного, что только что произошло.

Я сидел ещё долго, глядя в пустой бокал, и понимал, что этот вечер изменил что-то внутри меня. То, что я сам ещё не до конца понимал.

За окном грохотал город, клуб жил своей жизнью, но для меня всё изменилось. В эту ночь я встретил девушку, которая не была похожа ни на одну из тех, кого я знал. И я понимал, что это только начало.

Глава 2. Мы думаем, что выбираем путь. На самом деле путь выбирает нас.

Эмилия.

Я стояла у причала возле дома, разрываясь между выбором: вернуться домой, и, наконец‑то, завершить проект, над которым трудилась так долго и упорно, или отправиться в коттедж, где уже наверняка закипала очередная безудержная тусовка?

«Эми, будет весело! Ты пожалеешь, если пропустишь!» – звучали в голове голоса друзей.

Внутреннее чутьё настойчиво тянуло выбрать первый вариант, но проклятое любопытство – вечный двигатель моих авантюр, подталкивал к новым впечатлениям.

Я решительно села в машину.

«Ладно, судьба, испытывай!»

«Посмотрим, что за незабываемый уик‑энд приготовила Эл.»

Дорога оказалась на удивление свободной – несмотря на то будний день. Мимо плавно проплывали городские здания, затем началась живописная лесополоса. Спустя час я уже подъезжала к месту.

Коттедж поражал с первого взгляда. Он возвышался на берегу небольшого водохранилища. Фасад напоминал английскую усадьбу XIX века: выступающая крыша с изящными скатами, окна, украшенные коваными решётками, асимметричная линия крыльца и просторная терраса справа.

Припарковав машину, я вышла на дорожку, ведущую в к входу, переступила порог дома.

– О боже… – вырвалось у меня. – Это невероятно красиво.

В глубине дома располагалась гостиная – сердце этого старинного коттеджа.

Просторное помещение окутывало мягким, приглушённым светом: солнечные лучи пробивались сквозь тяжёлые бархатные портьеры цвета тёмного вина.

В центре комнаты, словно трон, возвышался массивный камин из чёрного камня.

По обе стороны от камина располагались глубокие кожаные кресла.

Из просторной гостиной вверх уходила винтовая лестница с витиеватыми перилами, увитыми растительным золотым орнаментом.

Я стояла посреди гостиной, рассеянно скользя взглядом по каждой детали интерьера, когда за моей спиной послышались шаги и голоса.

– Эмилия! – подруга подбежала ко мне и заключила в объятия. – Ты приехала!

Я обняла её в ответ.

– Я так рада тебя видеть!

– Привет, Эл! – я улыбнулась ей по‑настоящему тёплой улыбкой и поцеловала в щёку. – Ты говорила, что будет коттедж, а это настоящий особняк викторианской эпохи! – я развела руками, подчёркивая масштабы дома.

– Да, так оно и есть, – усмехнулась она. – Просто наш партнёр уехал по своим делам в Сицилию, а нам оставил эту роскошь.

– Почему никого больше нет? – только сейчас я заметила, что, кроме нас, в доме никого нет.

– Все приедут чуть позже, – оправдалась она. – Я приехала пораньше, чтобы успеть всё подготовить к выходным. А ты мне с этим поможешь! – она крепко взяла меня за руку и увела на кухню.

Пространство открывалось сразу из холла: никакой двери, только широкий проём и мягкий переход из мраморного пола в тёплое дерево. Огромное панорамное окно во всю стену выходило в сад.

Глянцевые фасады без ручек, встроенная техника, которую сперва даже сложно заметить, – всё словно растворялось в единой плоскости.

В центре кухни возвышался островок с белой каменной столешницей. К нему примыкали высокие барные стулья с мягкими сиденьями.

На полу стояли неразобранный пакеты с продуктами и с выпивкой, которые Эл привезла с собой.

– Ты, как я погляжу, настроена серьёзно, – я кивнула на пакеты. – Это что, только на сегодняшний вечер?

– На сегодня, на завтра и на случай конца света, – ухмыльнулась Эл, присаживаясь на корточки и начиная всё раскладывать.

– То есть, – я приподняла бровь, – если мне вдруг захочется запить пиццу коллекционным вином, ты это тоже предусмотрела?

– Естественно, – она покосилась на меня через плечо и хитро улыбнулась. – Я вообще всё предусмотрела. Ну… почти всё.

– Звучит немного пугающе, если честно.

– Расслабься, – Эл вытащила бутылку красного и поставила на стол. – Максимум, что тебе грозит – это предпросмотр всех наших традиций и лёгкое алкогольное опьянение.

– Предпросмотр наших традиций, говоришь… – я прислонилась к столешнице, скрестив руки на груди. – Мы что, больше не заказываем суши в два часа ночи и не жалуемся на жизнь под дешёвое белое?

– Во-первых, это было не дешёвое, а «бюджетное с характером», – торжественно поправила меня Эл, роясь в пакете. – А, во-вторых, мы выросли. Теперь будем жаловаться на жизнь под нормальное вино и с хорошими закусками.

Она достала из пакета упаковку сыра и оливки.

– Ты вообще уверена, что мы собираемся готовить, а не просто выложить всё это красиво и сделать вид, что мы такие взрослые, успешные и у нас есть план?

– Вообще-то, – она выпрямилась, прижала ладони к бокам бутылки и посмотрела на меня с притворно серьёзным видом, – у нас действительно есть план.

– Так, – я сузила глаза, – и почему мне об этом сообщают последней?

– Потому что ты всегда драматично реагируешь, – Эл закатила глаза. – Сначала вино, потом ужин, а потом уже, может быть, и остальные подтянутся. И никаких истерик.

– Я не устраиваю истерик, – машинально возразила я.

Она вскинула бровь.

– Конечно. Ты просто «выражаешь обоснованное эмоциональное несогласие с происходящим». Очень тихо. На уровне землетрясения в шесть баллов.

Я фыркнула и положила банку обратно на стол.

– Ладно, командир, что дальше? Разбирать или сначала открывать? – кивнула я на бутылку.

Эл хитро прищурилась.

– А как по-твоему: что из этого больше похоже на нашу традицию?

– Сначала открыть, потом разобрать, – не задумываясь ответила я. – А потом, конечно, всё перепутать и сделать наоборот.

– Господи, как я скучала по твоей логике, – усмехнулась Эл. Она нащупала в ящике штопор, щёлкнула металлической ручкой и вернулась к бутылке. – Ладно. Раз уж ты настаиваешь на соблюдении традиций…

Пробка вышла с мягким хлопком, звук гулко отозвался в просторной кухне. На секунду стало даже странно тихо – только слабое жужжание холодильника и наше дыхание.

– Окей, – сказала я. – Вот теперь точно, как раньше.

– Это ещё цветочки, – Эл взяла два бокала, поставила на стол и медленно начала наливать. – Подожди, когда все приедут.

– Ты уверена, что они вообще приедут? – спросила я, неожиданно даже для самой себя.

– Об этом даже беспокоиться не стоит, – произнесла подруга, то ли утешая меня, то ли пытаясь успокоить саму себя.

– Кстати, Дэн сказал, что приедет со своей девушкой и братом.

– С каким братом? Я не припомню, чтобы у него были братья или сёстры. -я удивлённо подняла на неё глаза:

– О, так ты ничего не знаешь?

– А что я должна знать?

Наша дружба с Дэном и Эл (полное её имя – Элеонора, но мы давно сократили его до короткого «Эл») началась ещё в институте. Мы ходили на один курс, потом вместе проводили время – так постепенно сложилась наша дружба.

– Демид, – кажется, так его зовут, – потрясающий красавчик. И к тому же успешный бизнесмен, – Эл особенно выделила слово «красавчик». – Я видела его пару раз. Они с Дэном совершенно разные.

Я невольно напряглась. В голове тут же зароились вопросы: почему Дэн столько лет скрывал, что у него есть брат? И почему именно сейчас решил представить его?

– Разные – это в каком смысле? – осторожно спросила я

Эл пожала плечами, её глаза загорелись азартом:

– Во всём. Дэн – вечный шутник, душа компании, а Демид… Он другой. Более сдержанный, что ли. Говорит мало, но каждое слово – как камень. И взгляд такой… пронизывающий.

Я попыталась представить этого загадочного Демида, но в воображении возникали лишь размытые очертания.

– И как они вообще общаются? – пробормотала я скорее себе, чем Эл.

– О, между ними явно есть связь, – подхватила подруга. – Не то, чтобы тёплая, но ощутимая. Словно два полюса одного магнита: разные, но неразделимые.

Я задумчиво покрутила в руках бокал с вином. Внезапное появление брата Дэна будоражило воображение и вызывало необъяснимое беспокойство.

– А девушка Дэна… Ты её видела? – перевела я тему, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей о Демиде.

Эл усмехнулась:

– Видела. Симпатичная, как на мой вкус, но… холодная. По‑моему, Дэн просто хочет кого‑то привести, чтобы не выглядеть одиночкой на фоне всех нас.

Я не ответила. Мысли о предстоящей встрече всё ещё крутились в голове. И почему‑то именно его воображаемый образ никак не желал стираться из памяти.

Следующие несколько часов я прибывала в полном одиночестве, погруженная на приготовлении ужина и подготовке праздничного стола. Но образ Демида то и дело всплывал в моих мыслях.

Элеонора поехала встречать наших гостей, сказав напоследок, что нужно приготовить к их прибытию.

Нож в руках двигался механически: нарезал овощи, шинковал зелень, а мысли уплывали прочь.