На третий день он проснулся от чувства что кто-то стоит над ним. Подскочил на кровати, тяжело дыша и схватившись за табельный пистолет, но в комнате был один. Сердце колотилось как сумасшедшее, выламывая грудную клетку. Даже не обувшись он выбежал в коридор, но и там никого не было. «Я схожу с ума, здесь никого нет, я тут один и у меня просто едете крыша, – подумал он про себя. – Надо полностью изолироваться, и постараться прийти в себя, немного отлежаться, отоспаться. Успокоить нервы и остудить голову.»
Еще раз осмотрев территорию, Алмаз плотно запер двери своей комнаты и, скинув ботинки, лег на кровать. Сон сначала упорно не шел, несвязные мысли хаотично носились в голове и не давали расслабиться. Но в один момент в голове слегка щелкнуло, как будто выключили рубильник, и он моментально уснул.
Алмаз стоял перед родительским домом: двухэтажный, кирпичный с большим крыльцом. Только этот дом сильно отличался от того, каким он привык его видеть. По стенам длинными щупальцами спускались ржавые потеки. Краска на оконных рамах и фронтоне выгорела, покрылась замысловатой паутиной трещин. Половины стекол не было, а те, что остались, были покрыты мутным налетом пыли. Дом был похож на полуистлевшего трупа, которого забыли похоронить.
Он поднялся по скрипучим ступенькам из полусгнивших досок и потянул за ручку входную дверь. Не заперто. Внутри все выглядело, так же, как и снаружи: полуразвалившаяся мебель с прогнившей обшивкой, толстый слой пыли на полу, длинные гирлянды паутины, свисающей с потолка. Воздух был пропитан сыростью и запахом тлена, как в старом склепе. Алмаз слегка скривился, привыкая, и прошел к неширокой лестнице мимо гостиной. В доме не было никого. Скрип старых ступенек эхом пробежался по всем комнатам. Поднявшись на второй этаж, Алмаз подошел к комнате, которая когда-то была его. Внутри было пусто: ни мебели, ни занавесок на окнах, ничего. Только прямо посередине, спиной к нему, в облаке пыли сидела девушка. Её голову закрывал черный платок, но по знакомому силуэту Алмаз узнал Ирину.
– Ира? – Его голос словно тонул в затхлом воздухе. – Ира, это я, Алмаз.
Девушка не поворачивалась и продолжала так же неподвижно сидеть. Алмаз медленно подошел к ней и положил руку на плечо. Ирина повернула голову. Некогда красивые серые глаза теперь были закрыты мутной поволокой так, что зрачков абсолютно не было видно. Щеки ввались, от пышных губ остались две узкие полоски почти черного цвета. Из глаз по щекам спускались две струи застывшей сукровицы. Алмаз слегка отшатнулся, но Ирина безмолвно протянула ему какой-то сверток, который до этого держала на руках. Как только Алмаз взял его на руки, тело Ирины рассыпалось в пыль, одежда опала на пол бесформенной кучей. Сверток почти ничего не весил, даже ткань, которая на вид должна быть тяжелой, весила меньше шелкового платка. Алмаз приподнял один край ткани и вскрикнул от ужаса. В свертке лежал грудной ребенок, точнее то, что от него осталось. Маленькое тело больше походило на мумию, ручки и ножки были неестественно скрючены. По иссохшей коже ползали, поблескивая, жирные опарыши. Алмаз уже собирался выкинуть сверток, но в последний момент ребенок открыл глаза. Неестественно голубые и яркие, они смотрели прямо на него, в самую глубину его души.
Словно выныривая из темной глубины, Алмаз вырвался из цепких лап кошмара. Все тело было покрыто холодными каплями пота. Грудь ходила ходуном. Он вдыхал, но не чувствовал, как воздух наполняет легкие. Взгляд пронзительных голубых глаз еще долго стоял перед ним. Какое счастье, что это был всего лишь сон. Алмаз потер глаза ладонями и приподнялся с кровати. Стрелки "Командирских" показывали половину пятого утра. Пульс бешено колотился в висках, отдаваясь болью по всей голове. Он подошел к умывальнику и посмотрел на свое отражение в зеркало. Под глазами выступили темные круги, отражение выглядело очень усталым и изнеможденным. Окатив лицо холодной водой, он попытался привести себя в чувство. Но вода только прояснила зрение и остудила разгоряченный лоб. По коже пробежали мурашки, Алмаз опять явственно почувствовал, что на него кто-то смотрит.
– Да что это такое. Я, по ходу, окончательно свихнулся. – Сказал он вслух.
На секунду ему показалось, что отражение в зеркале ехидно ухмыляется, глядя на него. Алмаз не выдержал и, замахнувшись, ударил по серебристой поверхности. Раздался звон и в раковину посыпались мелкие осколки. Он застыл на секунду, не заметив сильный порез на руке. Прямо за зеркалом в стене серела небольшая ниша, посередине которой была прикреплена камера видеонаблюдения. Зеркало с обратной стороны просвечивалось, как стекло, и камера снимала все, что происходило в комнате. Алмаз взялся за пластиковый корпус и с силой рванул на себя. Выдирая куски штукатурки, за камерой длинным хвостом, потянулся кабель. Он швырнул камеру в стену, и она разлетелась мелкими пластмассовыми брызгами.
В этот момент по всему зданию разнесся пронзительный детский плач. Надрывные всхлипы эхом отражались от стен пустых коридоров и въедались в кору головного мозга. Алмаз наспех перетянул руку куском полотенца и вышел на лестницу. Первый пролет. Плач все не унимался, а, наоборот, с каждой секундой становился все громче и громче. Голова начала гудеть еще сильнее. Казалось, ребенок надрывается над самым ухом и стенания эти становились невыносимы. Второй пролет, коридор этажа. Вроде пусто, звуки идут явно с третьего. Еще два пролета. Уже на верхних ступеньках Алмаз заметил, как судорожно мерцал свет ламп в коридоре. Воздух резко пах медикаментами, вороша в голове воспоминания больничных коек. Поворот от вестибюля. Прямо посередине длинного коридора на бетонном полу сидел маленький ребенок, месяцев десять – одиннадцать от силы. Полностью голый, только кожа была покрыта странными багровыми разводами. Ребенок сидел неподвижно, даже хлипкие плечики не двигались. Но неестественно громкий плач, как вой сирены, резал уши. Алмаз сделал несколько шагов к ребенку и все звуки затихли. Воздух словно застыл. Младенец медленно повернул голову, неестественно, как сова, на сто восемьдесят градусов. И на Алмаза посмотрели те же пронзительно голубые глаза. Но на этот раз это был не сон. Ноги Алмаза подкосились, и он, потеряв опору, сполз по стене. Младенец еще несколько секунд сидел с повернутой головой, затем руки и ноги его жутко изогнулись и приподняли хлипкое тельце над землей грудью вверх. Ребенок походил на нереальное, вырванное из самых мерзких кошмаров, подобие паука. Узенькое тело грудью вверх слегка раскачивалось на руках и ногах. Младенец сделал один неуверенный шаг в сторону Алмаза, перебирая худыми конечностями. Еще один шаг, уже более уверенный и быстрый. Алмаз наблюдал за ребенком, как завороженный. Когда маленькое тельце в потеках приблизилось на несколько метров, Алмаз истошно завопил и пришел в себя от собственного крика. Подскочив на ноги, он бросился к лестнице, перебирая руками по стене. Вылетев в вестибюль, Алмаз не рассчитал скорость и всей массой налетел на небольшой участок стены. Свежая штукатурка неожиданно провалилась внутрь, увлекая его за собой. Алмаз почувствовал, как летит вниз вместе с обломками кирпича и клубами пыли.
Пришел в себя от сильной боли в спине. Ощупав руками пол, Алмаз понял, что лежит на голом бетоне. Рядом валялись обломки стены, цементная пыль тонким слоем покрыла одежду и противно щипала в носу. Приподнявшись, он сел и схватился руками за голову. Перед глазами плясали темные круги. Затылок странно холодило, и по шее стекала теплая и липкая струйка. Внезапно все тело скрутило приступом рвоты. Желудок был пустой, и с кашлем из горла вырвалась лишь горькая темная жидкость. Откашлявшись и вытерев губы рукавом, Алмаз встал на ноги, опираясь на стену. Судя по узким стенам, он стоял в бывшей шахте лифта. Свежая кладка на месте бывших дверей просто не выдержала его удара. Слева от него на небольшой высоте, Белым прямоугольником светился проход. Собрав все силы, Алмаз залез на уступ и вышел в широкий коридор, по больничному облицованный мелкой голубой кафельной плиткой. Лампы дневного освещения гудели под потолком, вкручивая в череп невидимые шурупы боли. Алмаз сделал несколько неуверенных шагов, его отражение, сотнями маленьких фигурок, заплясало на глазури кафеля. Справа виднелась стеклянная дверь, за которой голубыми маяками светились мониторы. Неуверенно потянув ручку на себя, он вошел в просторную комнату, полностью заставленную компьютерами и мониторами. Все столы были завалены пустыми стаканчиками из-под кофе и пакетами от чипсов и шоколада. Алмаз опустился в стоящее возле стола с мониторами кресло. В голубоватых экранах, статическими картинками, застыл весь санаторий. Алмаз почувствовал себя гигантским пауком, смотрящим сотней глаз сразу по всей охраняемой территории. Главный вход, ворота, все тропинки, вестибюли этажей, казалось, не было такого места, которое бы не попадало в зоркий взгляд фасетчатых глаз. Алмаз нашел вид с камеры в вестибюле третьего этажа. Коридор был пуст, ни каких паукообразных детей, лишь огромная дыра зияла в стене черной кляксой. Ребенка не было видно ни на одном другом мониторе. Алмаз обхватил голову руками. Что же с ним происходит, черт возьми? Неужели у него съехала крыша и это просто галлюцинации. Но ведь все было так реально! Он четко вспомнил громкий плач, бьющий по ушам, неестественно выкрученные ручки и ножки. По коже пробежали мурашки. Если это галлюцинации, то у него дьявольски больное воображение. Но куда он попал сейчас? В здании не было никаких коридоров с плиткой. Неужели это все время находилось под ним, за массивной дверью, закрытой на амбарный замок? Алмаз решил обойти весь подвал и внимательнее осмотреться.
Соседняя дверь так же легко открылась, как и предыдущая. В небольшой комнате стоял только стол, заваленный кипами старых папок, и облезший стул из фанеры. Придвинув стул, Алмаз начал копаться в папках, пытаясь найти ответы. И находил. С каждым открытым разворотом все более невероятные факты выстраивались перед ним в логическую цепочку.
Здания так называемого "санатория" построили еще до Великой Отечетсвенной. Сначала здесь располагалась клиника, во время войны свозили раненных с южного фронта. После капитуляции Берлина, "санаторий" засекретили. Местные врачи проводили аборты дамам высшего эшелона, скрывающим свой мелкие грешки, дабы не попрать моральный облик общества. В это время в США вспыхнула волна исследования химического и бактериологического оружия, и санаторий плавно переквалифицировался в лабораторию по разработке новых видов оружия. Секретными этапами со всей страны сюда свозили "отказников", грудных детей, от которых отказались нерадивые мамаши. Над младенцами ставили чудовищные эксперименты – юный, не обремененный заболеваниями, организм оказался идеальным материалом для опытов. Да и кто будет искать детей, от которых отказались собственные матери и которые по документам даже не рождались?
Так вот в чем причина его видений! В этих стенах мученически умирали сотни, а то и тысячи маленьких и вовсе не рожденных детей. Светлые и не испачканные грехом души нехотя покидали хлипкие тела, под пристальными взглядами врачей и ученных. Их непонимание, боль и чистая, первозданная ярость годами аккумулировалась в стенах здания. И теперь они ищут выхода, они хотят, чтобы кто-то ответил на их немой вопрос: " За что?" И именно он – Алмаз оказался в самом эпицентре погребального саркофага сотен, а то и тысяч детских жизней. Но для чего все эти камеры? Кому нужно наблюдать за всем этим? Оставаться и дальше в санатории, Алмаз не видел смысла. Опираясь на стену, он вернулся к шахте. На высоте трех метров, как раз на уровне первого этажа, виднелись свежие следы кладки и небольшой уступ. По соседней стене поднимались стальные перекладины лестницы, видимо оставленной рабочими для удобства. С трудом забравшись по ступенькам, Алмаз встал на уступ и пошарил рукой по стене. На его счастье в кладке имелись небольшие щели между кирпичами. Обдирая кожу, он засунул пальцы в неглубокую щель и потянул на себя. Кирпич нехотя скрипнул, но немного поддался. Слегка раскачивая из стороны в сторону. Алмаз вытащил рыжий брикет и выбросил его в шахту. Следом за ним туда же отправились еще несколько штук. В образовавшийся проем хлынул бледный свет ламп. Вскоре Алмаз смог протиснутся в дыру и стряхнул крошки цемента уже в коридоре.
Низкое небо было затянуто темно-серыми, почти черными тучами, поливающими исходящую туманом землю, тугими струями дождя. Алмаз не мог понять, сколько сейчас времени, стрелки его верных часов застыли на половине пятого. Выйдя из-под навеса крыльца, он закинул голову назад, подставляя лицо под прохладные капли. Свежий воздух слегка облегчил головную боль, но лишь слегка. Алмаз решил отправиться в город пешком, не дожидаясь машины проверки. У него было много вопросов, которые он хотел задать, и сделать это следовало незамедлительно. Подойдя к воротам, он подобрал нужный ключ и откатил массивную створку, оглашая весь окрест пронзительным скрипом. Избитая дорога, тянувшаяся от самых ворот, тонула в густой и мрачной пелене тумана. Ботинки по щиколотку утопали в размокшей грязи, противно хлюпая. Вода быстро просочилась через швы, и хлюпать начало уже в ботинках. Алмаз удалялся от злосчастного санатория, который призраком таял в тумане. Голова по-прежнему гудела, несколько раз повторялись приступы тошноты, но он силой воли перебарывал их. Сильно саднила порезанная рука. Повязка все время сползала в сторону и к запекшейся крови налипла черная грязь. Сумрак сгущался, окутывая Алмаза липкими щупальцами тумана. Одежда быстро промокла и плотно облепила тело. Он почти не видел дороги, даже фонарь бы тут не помог: дождь вкупе с туманом плотной завесой укрывал путь. Вскоре вдалеке замаячили размытые огни. Вроде так близко не должно быть никаких зданий. Алмаз убыстрил шаг и из тумана вырисовались знакомые ему очертания белой трехэтажки. Неуверенно сделав еще несколько шагов, он остановился перед открытыми воротами. Неужели он просто заблудился в тумане и вернулся обратно? Да, после такого удара головой можно было потеряться. Развернувшись, Алмаз высмотрел под ногами обочину и, ориентируясь по ней, зашагал от ворот. Как он помнил, дорога была прямая, без развилок и сильных поворотов. Туман опять окутал его, ощупывая кожу промозглыми пальцами. Монотонное чавканье грязи под ногами, как тиканье часов отмеряло время его пути. И снова в зыбкой пелене показались неяркие огни. Белое здание с темными провалами окон выплыло из тумана уже как неизбежность. Алмаз опустился на колени и обхватил голову руками. Крупные капли дождя звучно шлепались в раскисший суглинок, обрызгивая всего Алмаза мириадами грязных брызг. Медленно, борясь с тягучей грязью он поднялся на ноги и неуверенно пошел в лес. Запахло сосновой смолой. Ковер из коричневых иголок пружинил под ногами. От дождя не спасали даже кроны деревьев. Он брел, продираясь сквозь заросли колючих кустарников и можжевельника, обдирая руки и лицо. Километр, может больше, сколько точно он не знал. Идти было тяжело из-за головной боли и непроходимых зарослей. Ориентировался по мху на стволах деревьев, стараясь держать направление. И снова огни, снова знакомый силуэт. Алмаз обошел санаторий по периметру забора и пошел в другую сторону через лес. Он не знал, есть в той стороне населенные пункты или нет. Ему было все равно, лишь бы уйти куда-нибудь. Опять заросли, ежевика, можжевельник и мелкий кустарник с очень острыми, как иглы, листьями. Один раз не удержался и скатился по сыпучему склону балки, больно ударившись об камни в русле ручья. Но встал, забрался по противоположному склону и пошел дальше. И опять огни, опять та же проклятая трехэтажка. Потеряв все силы бороться, он упал в жидкую грязь у ворот.
– Значит, мне от тебя не уйти? – Закричал Алмаз, с силой ударив руками по хлюпкой жиже. – Что тебе от меня надо? Чего ты хочешь?
Но здание оставалось немым исполином, смотря на него сотней черных глазниц. Алмаз встал и обреченно пошел к корпусу. Входные двери были открыты нараспашку, словно приглашая его войти. Как только он переступил порог, по коридорам, эхом отражаясь от пустых стен, пронесся знакомый детский плач. Алмаз поднял голову на звук, как будто пытаясь увидеть что-то, через толщи межэтажных перекрытий. Надрывные всхлипы накатывали волнами, то слегка затихая, то вновь усиливаясь до звона в ушах. Взявшись рукой за перила, Алмаз нехотя потащился по ступеням, оставляя за собой мокрые следы с комками липкой грязи. Опять те же лестничные пролеты, только сейчас они больше походили на ступени в ад. Поднявшись на третий этаж, он мельком взглянул на черную пасть дыры в стене. Как он не убился, упав с третьего этажа? Хотя лучше бы он сломал себе шею…
Плач стал нестерпимо громким. До этого ярко освещенный, коридор наполовину тонул во мраке. Из темноты доносилась целая какофония звуков: всхлипывания, тихий шепот, надрывный детский смех и громкие рыдание. Алмаз остановился посередине коридора, стоя прямо перед границей темноты, как перед воротами в неизвестность. Из густой черноты показалась маленькая ручка, следом за ней, словно соткался из мрака младенец. Яркие голубые глаза смотрели на Алмаза. За первым ребенком из темноты показалось еще несколько маленьких тел. Двигались они неестественно, как неумелый танцор с церебральным параличом. Кожа слегка поблескивала, багровые разводы кое-где переходили в целые сгустки запекшейся крови. За парой младенцев длинным хвостом тянулась не обрезанная пуповина, оставляющая влажный след на полу. Дети, как по чьей-то команде, одновременно замерли и уставились на Алмаза. Он почувствовал, как от ужаса зашевелились волосы на затылке. Желудок сжался в комок и подпрыгнул к самому горлу. Как улитка на дороге перед надвигающимся на нее автомобилем, Алмаз почувствовал себя ничтожно маленьким и беспомощным. Младенцы приоткрыли рты, и плач перешел в пронзительный визг. Шлепая ручками и ножками по бетону, дети двинулись в его сторону, и Алмаз смог лишь зажмурить глаза…
Дождь закончился, и умытая зелень деревьев любовалась собой. Крупные капли, собираясь на листьях, срывались вниз. Сквозь поредевшие облака изредка проскальзывали одинокие лучи, тут же рассыпающиеся мириадами брызг в зеркальных каплях. Тишину леса нарушала только работа нескольких двигателей машин, возле главного корпуса заброшенного санатория. Белый с красной полосой микроавтобус скорой стоял возле самых дверей. Еще два черных микроавтобуса стояли ближе к воротам. Несколько человек в спецовках быстрыми шагами ходили между зданием и автомобилями, почти не разговаривая. Из-за ворот послышалось урчание еще одной машины. На потрескавшийся асфальт выкатил дорогой джип с тонированными стеклами. Дверь открылась почти беззвучно, и мужчина в дорогом костюме аккуратно опустил ноги на дорогу, выбирая место почище. К нему тут же подбежал один из людей в спецовке, сжимающий в руках рацию.
– Здравствуйте Семен Егорович.
– Где он?
– В комнате охраны, – Мужчина с рацией кивнул головой в сторону главного корпуса.
В сопровождении еще нескольких человек, Семен Егорович прошел в главный корпус и от главной двери свернул налево. В комнате кружилось несколько медиков. Между ними на стуле сидел недавно нанятый охранник. Волосы, из темно-каштановых, превратились в пепельно-седые. Кожа приобрела сероватый оттенок. Щеки ввалились. Открытые глаза, слегка подернутые поволокой, смотрели куда-то в потолок.
– Он мертв? – Семен Егорович тронул одного из врачей за плечо.
– Фактически нет. Это катотонический ступор. Его организм живет, но разум уже умер или просто покинул его, – Врач слегка поправил очки, смотря на показания портативного кардиографа. – Такие пациенты почти никогда не приходят в себя. Он как растение.
– Его вообще невозможно вернуть в нормальное состояние? – Семен Егорович склонился над охранником и посмотрел в пустые глаза.
– Нет. Ни электрошок, ни препараты, ничего не поможет. У него очень тяжелое состояние, из более легких люди выходят сами. Но в таких случаях это бывает редко.
– Понятно. Заберите его в стационар и разместите под постоянное наблюдение. Все расходы наша фирма берет на себя.
– Хорошо, Семен Егорович. Мы уже этим занимаемся.
Мужчина в костюме вышел из главного корпуса и направился обратно в джип. На заднем сидении сидел еще один человек в тяжелых солнечных очках. Аккуратно закрыв за собой дверь, Семен Егорович сел в кожаное сидение цвета ванили.
– Так значит, все эти россказни оказались правдой? – Человек в черных очках слегка подался вперед.
– Камеры ничего не запечатлели. Но этот парень свихнулся здесь – это сто процентов. До приезда он был абсолютно здоров, ни каких жалоб на психику. А здесь понадобилось всего несколько дней.
– С рабочими было то же самое?
– Да, все восемнадцать человек теперь в дурдоме. Так и не подают признаков выздоровления, а наоборот словно угасают.
– И что мы будем делать дальше?
– Раз все это оказалось правдой, стоит забыть о проекте и просто все сровнять с землей. Уверен, что и ее мы потом не сможем использовать. Я подпишу приказ о сносе.
– И выкинем миллионы инвестиций коту под хвост?
– А у тебя есть другое предложение? Ты хочешь сотни судебных исков и разбирательств? Мы разоримся на одних компенсациях, лучше остановиться сейчас, пока можем обойтись «малой кровью». Завтра же притащим бригаду подрывников и превратим это здание в груду обломков.
Джип едва слышно завелся и, шурша покрышками по бетону, выехал за ворота.
Алмаз сидел на невысоком крыльце легкого летнего домика. Ветер легко играл его волосами, запуская теплые пальцы между локонами. Мягкое солнце ласкало кожу, пробиваясь сквозь зелень листвы. Краски окружающего мира сверкали нереальной яркостью и насыщенностью, как в телевизоре с выкрученной на максимум цветностью. Воздух благоухал ароматами вереска и сирени, хоть и стояла середина лета. Алмаз чувствовал себя счастливым, как никогда в жизни. Острым ножом он что-то вырезал из длинной дощечки, стряхивая на землю карамельные завитки стружки. Прямо перед ним, на небольшой полянке, кувыркался со щенком кавказской овчарки темноволосый мальчишка. Его заливистый смех разносился по всей полянке и эхом отражался от стен домика. Щенок, игриво размахивая хвостом, то прыгал на мальчика, то отскакивал назад и прижимался все телом к земле, готовясь к очередному прыжку. Мальчик остановился, запыхавшись, и посмотрел на Алмаза. Взмокшие от пота, пряди каштановых волос прилипли ко лбу мальчишки. Яркие серые глаза так и сияли от радости. Оставив щенка резвится одного, мальчик подбежал к Алмазу и ухватился за шею.
– Папа, а что ты делаешь?
Алмаз молча улыбнулся и снял пару завершающих стружек. В руках он держал красивый деревянный меч с длинным лезвием и фигурной гардой.
– На держи, это тебе.
– Ух ты! Спасибо папа! Какой он классный!
Мальчишка тут же взвился на ноги и побежал по поляне размахивая подарком. Он изображал древних рыцарей, размахивая мечом перед поверженным противником. Алмаз смотрел на него и лишь молча улыбался.
Медсестра в который раз зашла в палату, проверить состояние пациента и сменить капельницу. Довольно молодой, но уже с пепельно-седыми волосами, мужчина все так же неподвижно сидел на инвалидном кресле. Его красивые глаза все время смотрели в одну точку. Иногда девушке хотелось, чтобы он хот как-то отреагировал на ее появление. Но мужчина всегда был так же неподвижен.
Сменив пузырек с физраствором в стойке, медсестра бросила быстрый взгляд на лицо пациента и ее руки на секунду замерли. Впервые, за несколько лет, она увидела улыбку на лице кататоника. Уголки губ слегка приподняты, на щеке образовалась небольшая ямочка. Но эта улыбка выражала столько счастья и радости, сколько она никогда не видела на лицах других людей.
Счастливого Нового года!
Добрые волшебники нового года появились у нас относительно недавно, и свои корни они берут от довольно злых и жутких предков. Например, у кельтов дух леса и зимы жил в ели, и поэтому это дерево считалось священным. Каждую зиму они приносили ему жертвы, развешивая на дереве внутренности животных, которые с приходом христианства заменили на гирлянды и шары. Предком самого же Санта Клауса, был свирепый языческий бог – Великий Старец Севера, или как его еще называли – Сатурн. Это божество приходило зимой под покровом ночи и не дарило подарков, а, напротив, собирало жертвы, которые ему недодали в течение года. Чаще всего ему в жертву приносили девушку, которую привязывали к стволу ели недалеко от селения. Лишь с приходом христианства, эти жуткие обычаи заменили на более светлые и жизнеутверждающие. Но если мы забыли о древнем божестве, это не значит, что оно про нас забыло.
Пушистые снежинки, кружась и пританцовывая, медленно опускались на городские тротуары, покрывая их тонким слоем снега, словно праздничными конфетти. Замысловатый танец белых пушинок еще сильнее подогревал в сердцах людей праздничное чувство и хорошее настроение. Вся страна с нетерпением ждала Нового года, или как его еще называли в Германии – Сильвестр. Фасады домов, украсили еловыми ветками и разноцветными гирляндами, переливающимися разными цветами. На всех дверях висели венки из хвои, украшенные цветными игрушками и фигурками Санта-Клауса. Весь город пестрел от обилия красного, зеленого и золотого – традиционных цветов нового года. В витринах магазинов, перед входами в здания, возле парковок и на газонах перед домами красовались новогодние елки всеразличных видов: от классических зеленых с украшениями из цветных шаров и гирлянд, до футуристических из оптоволокна, переливающегося всеми цветами радуги. Из всех машин и домов доносились веселые мотивы новогодних песен. На центрально городской площади развернулся праздничный базар, повсюду стояли ремесленные лавки, из палаток торговали сладостями и сувенирами. И, не смотря на довольно ранний час – восемь утра, улицы старого городка были заполнены людьми, кто-то спешил за последними подарками, кто-то докупал продукты на праздничный стол, а кто-то просто решил прогуляться накануне большого праздника. Лица людей освещали доброжелательные улыбки, щеки почти у всех были окрашены морозом в алый цвет.