После крушения в Борках, нервы царя совершенно расстроились, и его жизнь в последние годы царствования, как видно из недавних разоблачений, должна была быть чем-то почти невыносимым. В самом деле, постоянное нервное напряжение сильно потрясло его геркулесовское здоровье и ускорило его кончину.

Он никогда не мог освободиться от нервного потрясения, которое причинило ему крушение поезда в Борках. Каждая незначительная случайность, необычный шум ночью, появление чужого лица беспокоило его, вызывая страх. Но тем не менее он цеплялся за ничтожество власти, хотя одним словом мог бы создать себе такую же безопасность, как любой король или королева в Европе.

Почему это так? Разве самодержавие составляет такую абсолютную необходимость для России, что, как бы дурно оно ни было, никакая европейская форма государственного правления не мыслима там? И если свобода есть лекарство, почему Александр III так боролся против того, чтобы дать ее в небольшой дозе?

Довольно часто говорят, что ужасная смерть отца заставила Александра III сделаться неуступчивым реакционером. Было ли так в действительности?

Ответ на вышеприведенные вопросы и на многие другие, связанные с ними, будет дан дальше. Я начну с последнего вопроса, который стоит первым в хронологическом порядке и может быть разрешен очень просто.

Нет, трагедия 1/13 марта 1881 г. не предопределила внутренней политики Александра III, которая сложилась в его уме задолго до его вступления на престол. Напротив того, сильный взрыв недовольства, который достиг своей высшей точки в убийстве Александра II, по-видимому, выбил Александра III из равновесия, и в течение некоторого времени перемена политики представлялась возможной. Но это колебание прошло с подавлением движения, которое его породило. Старые идеи и старые влияния победили, и внутренняя политика Александра III приняла определенные формы, которые она приняла бы сразу, если бы революционный взрыв не имел места. Тогда и только тогда правительство могло воспользоваться своей победой и указать, на прошлое, как на оправдание тирании в настоящем. Каждая война есть азартная игра, и те, кто не выигрывает, должны проиграть. События 1879–83 годов послужили уроком, который не будет забыт русскою оппозицией. Они доказали, что одни только крайние партии и крайние способы борьбы не могут свергнуть правительства. Роль «нигилистов» была та, которую артиллерия играет в современных сражениях. Они поколебали ряды неприятеля, они посеяли панику в его среде и облегчили возможность генеральной атаки. Если атака не последовала и неприятелю позволили отступить и снова укрепить свою позицию, то винить следует тех, кто не воспользовался представившимся случаем, а не тех, кто создал этот случай.

Но возвратимся к Александру III.

II. Царь-мужик

О покойном царе, как наследнике престола, имеется очень интересная и исчерпывающая характеристика, вышедшая из-под пера Тургенева, который знал его лично, и знал также многих из его близких друзей, давших ему очень точные сведения о его взглядах и намерениях. С такими материалами и при его удивительном даре распознавания человеческого характера Тургенев мог не только дать портрет Александра III, но и начертать всю его будущую политику. Поразительная точность предсказаний Тургенева ручается за точность портрета. Этот очерк характера царя появился без подписи в «Revue politique et lit t eraire», издававшемся m-me Adam, вскоре по вступлении Александра III на престол. Тургенев не отрицал в разговорах с друзьями, что он был автором этой статьи [Тургенев скорее был вдохновителем статьи. См. Тургеневский сборник, под ред. проф. Н. К. Пиксанова, где статья напечатана. Ред.].

Хотя и достаточно польщенный портрет этот имеет свой свет и свои тени и дает нам фигуру простого смертного, между тем как русскому разрешается изображать своих царей только в древнеегипетском символическом стиле, т.е. так, как художники древнего Египта рисовали своих фараонов: огромные фигуры, облитые ярким светом и покрывающие собою весь фон картины, без малейшего согласования с законами перспективы и действительностью.

Самая интересная часть этюда Тургенева, который, насколько я знаю, прошел незамеченным для всех многочисленных биографов Александра III, та, в которой сообщается государственная программа Александра III. Тургенев говорит, что эта программа намеченных реформ зрела в уме царя многие годы, так что осведомитель Тургенева мог передать ему даже все главные пункты. Вот они:

1. Значительное сокращение выкупных платежей, платимых крестьянами государству, как посреднику между ними и их прежними господами.

2. Радикальное изменение налоговой системы, которая слишком тяжко ложилась на крестьян.

3. Уничтожение подушной подати, которую платили одни крестьяне (и мелкие ремесленники и мещане).

4. Меры для облегчения переселения крестьян из губерний малоземельных в такие, где много свободной земли.

5. Паспортная реформа в целях облегчения крестьянам передвижения в поисках заработка.

6. Открытие сельских банков, которые освободят крестьян от проказы мелких деревенских ростовщиков, подобно саранче съедающих крестьянский достаток.

Большинство намеченных сейчас реформ было более или менее проведено в жизнь, иногда странным способом, как мы увидим дальше. Но это зависело от внешних обстоятельств, а не от воли царя. Все указанные меры обсуждались в его частном совете, и относительно их у него сложилось определенное мнение. Все же остальное в политических воззрениях царя, как говорит Тургенев, было смутно и должно было определиться в зависимости от обстоятельств.

Александр III.

Таким образом мы имеем программу реформ, направленных исключительно к улучшению быта одних только крестьян.

Обсуждая будущую иностранную политику Александра III, Тургенев предсказывает, что она будет политикой невмешательства, скорее, уединенности, потому что, как он говорит, царь относится с полным безразличием ко всему, что не Россия. «Он прежде всего – русский и только русский, все его сердце отдано одной России».

Это не совсем так. Россия, как целое, т.е. как нация, воплощающая в себе известную своеобразную культуру, обладающая известными стремлениями и общими характерными чертами, нравственными и умственными, была для него столь же безразлична, как Германия или Франция. Он интересовался только крестьянами, которые представляли для него всю Россию. Тургенев говорит, что он хотел быть крестьянским царем. Прозвище «царь-мужик», которое было дано ему позднее, и которое он сам любил употреблять, не встречается в статье Тургенева, но оно напрашивается само собою.

Александр III был мужик на троне, титул, который, конечно, является комплиментом в наш демократический век. Но это только в том случае комплимент, если мы готовы допустить, что мужик, взятый от сохи, был бы хорошим министром внутренних дел или народного просвещения; или что демократизм Англии выиграл бы от закона, предписывающего, чтобы все члены парламента были избраны исключительно из класса земледельцев. Александр III был мужиком по своей политической вере и по своим симпатиям.

Все наследники престола естественно склонны к оппозиции. III стал реакционером во вторую половину своего царствования, его сын сделался либералом. Но этот либерализм не пережил его юности. Тургенев рассказывает, что Парижская Коммуна 1871 года излечила Александра III от либеральных заблуждений. «Вот к чему эти вещи приводят», – повторял он, узнавая о происходивших в Париже эксцессах.

Смешивать скромнейшие домогательства русских либералов с тем, что делалось парижскими коммунарами, было смешно. Но тот факт, что Александр III так легко отказался от своих либеральных поползновений, показывает, что они так же мало пристали ему, как крылья слону. Он родился консерватором и возвратился в свою естественную стихию, как рыба в воду, сделавшись другом и приверженцем славянофилов, которые являются идеологами того, что может быть названо народническим консерватизмом.

О славянофилах говорили так много в английской печати во время царствования Александра III, и они так сильно выдвинулись вперед в начале этого царствования, что нам следует остановиться на минуту, чтобы выяснить настоящий характер этой партии, единственной в своем роде.

Англичане знают ее в связи с иностранною политикой, как партию, представляющую захватные стремления русского самодержавия, главным образом среди славянского населения Турции и Австрии, и имеющую целью объединение всех славянских племен в огромное государство под скипетром царя. Таким образом панслависты смешиваются со славянофилами, хотя эти партии в основе своей различны. Первоначальные славянофилы не заботились о нашествии на запад, их главной целью было очистить самую Россию от влияния западных начал. Их учение может быть названо крайним проявлением национальной исключительности. Русский народ, русские учреждения, православная церковь и все истинно-русское казалось им на столько выше всего того, что они усматривали у народов запада, что, по их мнению, всякое заимствование или применение русскими западных идей могло только разрушить идеальное совершенство русских начал. В этом источник их оппозиции правительственной системе, которую Петр Великий преобразовал в бюрократию по немецкому образцу.

Очень любопытно, что это учение китайской исключительности и самодовольства было создано очень даровитыми людьми высшей европейской культуры своего времени, такими как Хомяков, Самарин, братья Киреевские и братья Аксаковы, Константин, который был настоящим вождем партии в дни ее расцвета, и знаменитый Иван, который постепенно примирился с правительством. Все эти люди знали до тонкости философию Гегеля, которая была евангелием их времени, и могут быть определены как последователи Фихте, которого идеи о мессианском призвании германского народа они имели полное право приспособить к своим собственным целям.

Если Фихте был прав, утверждая, что германская раса, свободная от влияния греко-римской культуры, была предназначена создать новую цивилизацию, превосходящую цивилизацию латинской расы, то русские, очевидно, имеют то же преимущество в гораздо высшей степени. Только со времен Петра Великого Россия была «испорчена» некоторой культурой, и в то время, когда славянофилы начали свою проповедь, болезнь эта, хвала небу, не зашла далеко вперед. Что же до массы русского народа, миллионов крестьян, они еще совершенно не затронуты ею. Шансы России еще не потеряны, если только она примет программу славянофилов, которая очень проста: обратиться за руководством в этике, религии и семейной жизни к крестьянам, которые сохранили в своей первоначальной чистоте все высокие, истинно народные жизненные идеалы. Славянофилы проповедовали возврат к государственным формам, предшествовавшим разрушительной работе Петра Великого, т.е. к московскому периоду русской истории, который славянофилы идеализировали сверх всякой меры, с полным невниманием к свидетельству доподлинной истории.

Я не буду говорить о первой половине их программы, потому что она вне непосредственного предмета моей книги. Не принадлежа сам к славянофилам, граф Лев Толстой является однако последним воплощением этой стороны старого славянофильства, и я могу отослать читателя к его последним брошюрам и рассказам, которые объясняют, что следует понимать под исканием народной правды.

Но политическая программа славянофилов заслуживает более близкого рассмотрения, ибо она влияет многими путями на современную русскую историю.

Московская монархия была мрачным полу-теократическим, полу-патриархальным деспотизмом на пути к превращению в род окаменелой бюрократии. Жестокое, неумолимое преследование малейшей независимости мысли в религии и политике, и даже в образе жизни было одной из ее главных характерных черт. Но славянофилы не обращали на это внимания, как на случайность, рисуя московские времена, как картину патриархальной идиллии, совершенной гармонии и взаимного доверия между правителями и управляемыми. Мы не будем упрекать их за эту небольшую перелицовку истории, ибо мы обязаны этому всем тем, что было хорошего в политической программе славянофилов. Фанатически защищая самодержавную форму правления, как народную святыню, славянофилы выступают вместе с тем противниками цензуры и всякого ограничения свободы слова, которое они считали проявлением недоверия и подозрительности, чуждым духу истинно отеческого правления.

Есть очень интересный документ, вышедший из-под пера Константина Аксакова, одного из основоположников славянофильства, дающий прекрасную сводку государственной программы и практических требований славянофилов. Эта записка Аксакова была представлена через графа Блудова Александру П вскоре после вступления его на престол в 1855 году.

Записка разделена на три части. В первой, во вступлении, Константин Аксаков изъясняет причину, почему он счел необходимым представить свою записку именно теперь.

«Государь! ты вступил на престол. Эти первые минуты драгоценны и важны не только для тебя, но и для твоих подданных. Облекшись мгновенно в сан царский, ты еще не привык быть царем. Внутренний слух твой имеет всю свою свежесть и тонкость, внутреннее зрение – всю остроту и дальновидность; скажу более: и слух твой и зрение напряжены в эти первые минуты царствования сильнее, чем когда-нибудь. Надеемся, что ты постоянно будешь напрягать все силы души для узнания истины, ко благу своего народа; но всякое мгновение имеет свой смысл и свою честь, собственно ему подобающие: таковы и эти первые минуты власти царской, свежесть и чуткость которых не может повториться. Благое употребление этих минут, конечно, будет иметь для тебя, и следовательно для твоих подданных, важное значение».

Вслед за вступлением идет изложение взглядов Константина Аксакова на русскую государственную жизнь, на раздельность «земли» и государства и т. д. Первоначально теоретизированием записка и ограничивалась. Но, чувствуя всю абстрактность и практическую непригодность подобного приема, сам сознавая, что в его записке «недостает сосредоточенного вывода, извлеченного из общих указаний и необходимого для надлежащей ясности и для ощутительного показания действительного, жизненного и в этом смысле практического их значения», Аксаков представил дополнение к записке, которое заканчивалось следующими тезисами:

I. Русский народ, не имеющий в себе политического элемента, отделил государство от себя, и государствовать не хочет.

II Не желая государствовать, народ предоставляет правительству неограниченную власть государственную.

III. Взамен того, русский народ предоставляет себе нравственную свободу, свободу жизни и духа.

IV. Государственная неограниченная власть, без вмешательства в нее народа, может быть только неограниченная монархия.

V. На основании таких начал зиждется русское гражданское устройство: правительству (необходимо монархическому) – неограниченная власть государственная, политическая; народу – полная свобода нравственная, свобода жизни и духа (мысли и слова). Единственно, что самостоятельно может и должен предлагать безвластный народ полновластному правительству, это мнение (следовательно, сила чисто нравственная), мнение, которое правительство вольно принять и не принять.

VI. Эти истинные начала могут быть нарушены и с той, и с другой стороны.

VII. При нарушении их со стороны народа, при ограничении власти правительства, следовательно, при вмешательстве народа в правительство, народ прибегает к внешней принудительной силе, изменяет своему пути внутренней духовной свободы в силы и непременно портится нравственно.

VIII. При нарушении этих начал со стороны правительства, при стеснении правительством в народе свободы нравственной, свободы жизни и духа, – неограниченная монархия обращается в деспотизм, в правительство безнравственное, гнетущее все нравственные силы и развращающее душу народа.

IX. Начала русского гражданского устройства не были нарушены в России со стороны народа (ибо это его коренные народные начала), но были нарушены со стороны правительства. То-есть: правительство вмешалось в нравственную свободу народа, стеснило свободу жизни и духа (мысли, слова), и перешло таким образом в душевредный деспотизм, гнетущий духовный мир я человеческое достоинство народа, и, наконец, обозначившийся упадком нравственных сил в России и общественным развращением. Впереди же этот деспотизм угрожает или совершенным расслаблением и падением России на радость врагов ее, или же искажением русских начал в самом народе, который, не находя свободы нравственной, захочет, наконец, свободы политической, прибегнет к революции и оставит свой истинный путь. – И тот и другой исход ужасны, ибо тот и другой гибельны: один в матерьяльном и нравственном, другой в одном нравственном отношении.

X. Итак, нарушение, со стороны правительства, русского гражданского устройства, похищение у народа нравственной его свободы, одним словом; отступление правительства от истинных русских начал – вот источник всякого зла в России.

XI. Поправление дела, очевидно, зависит от правительства.

XII. Правительство наложило нравственный и жизненный гнет на Россию; оно должно снять этот гнет. Правительство отступило от истинных начал русского гражданского устройства, оно должно воротиться к этим началам, а именно:

Правительству – неограниченная власть государственная, народу – полная свобода нравственная – свобода жизни и духа. Правительству – право действия и, следовательно, закона; народу – право мнения и, следовательно, слова. – Вот единственный, существенно жизненный совет для России в настоящее время.

XIII. Но как же его привести в исполнение? Ответ на это находится в самом указании общих начал. Дух живет и выражается в слове. Свобода духовная или нравственная народа есть свобода слова.

XIV. Итак, свобода слова: вот что нужно России, вот прямое приложение общего начала к делу, до того с ним нераздельное, что свобода слова есть начало (принцип) и явление (факт).

XV. Но и не удовлетворяясь тем, что свобода слова, а поэтому и общественное мнение, существует, правительство чувствует иногда нужду само вызывать общественное мнение. Каким образом может правительство вызвать это мнение?

Древняя Русь указывает нам и на дело самое, и на способ. Цари наши вызывали, в важных случаях, общественное мнение всей России, и созывали для того Земские соборы, на которых были выборные от всех сословий и со всех концов России. Такой земский собор имеет значение только мнения, которого государь может принять и не принять.

Итак, из всего сказанного в моей «Записке» и объясненного в этом «Дополнении», вытекает ясное, определенное, прилагаемое к делу, и, в этом смысле, практическое, указание: что нужно для внутреннего состояния России, от которого зависит и внешнее ее состояние.

Именно:

Полная свобода слова устного, письменного и печатного – всегда и постоянно: и Земский собор в тех случаях, когда правительство захочет спросить мнения страны.

Внутренний общий союз жизни, – сказал я в своей «Записке», – до того ослабел в России, сословия в ней до того отдалились друг от друга, вследствие полуторастолетней деспотической системы правительства, что Земский собор, в настоящую минуту, не мог бы принести своей пользы. Я говорю: в настоящую минуту, т.е. немедленно. Земский собор непременно полезен для государства и земли, и нужно пройти некоторому только времени, чтобы правительство могло воспользоваться мудрым указанием древней Руси и созвать Земский собор.

Открыто возвещаемое общественное мнение – вот чем в настоящую минуту может быть заменен для правительства Земский собор; но для того необходима свобода слова, которая дает правительству возможность созвать вскоре с полною пользою для себя и народа Земский собор.

III. На перекрестке

Напечатанная в 1881 г. записка, обращенная к Александру II, явилась своего рода обращением и к августейшему стороннику некоторых пунктов учения славянофилов.

Но правильно говорит Тургенев, что именно Александр III принимал только часть этого учения. Метафизическое разделение двух функций государства, действия и мышления, было для него слишком тонко, и он внес в учение славянофилов некое изменение, он опустил все, что относилось до обязанностей терпимости, рекомендованных царю, если не налагаемых на него идеализмом славянофилов. Как человек практичный, он взял зерно их учения, т.е. мысль, что самодержавие есть для России самая лучшая из возможных форм правления, и что всякое ограничение самодержавия должно встретить со стороны царя противодействие, опирающееся на национальные особенности русского народа. Все остальное он отбросил, как непрактичное, каким оно и было на самом деле. В этом виде учение сильно ему нравилось. В интересном письме к своему брату Владимиру, сопровождавшем… экземпляр самодержавного манифеста, который представляет собою поворотный пункт политики Александра III, царь пишет: «Я никогда не дозволю никакого ограничения самодержавной власти, которую я считаю необходимой и полезной для России».

Русские цари и самодержцы всех национальностей всегда были склонны усваивать очень возвышенный взгляд на свою необходимость для всего мира вообще и для стран, благословенных их правлением в частности. Можно ли ставить им это в вину? На наших скромных жизненных путях мы склонны смотреть на себя и на свое дело сквозь увеличительное стекло. Джордж Элиот говорит, что это устроено так к нашему счастью, ибо мы не могли бы совершить и того немногого, что мы совершаем, без побуждения такой само-идеализации. Но если само-идеализация и хорошая вещь, то мы, увы, имеем слишком много ее в людях, рожденных в царской багрянице. У них эта естественная человеческая слабость вздувается и развивается до чудовищных размеров окружающею средою. Едва ли сыщется такой царь или император, который бы не считал своим особым призванием быть деспотом так основательно и долго, как только возможно. Но когда к лести придворных присоединяется влияние какого-либо философа или религиозного фанатика, то нарождаются глубоко убежденные, т.е. самые худшие деспоты, какие только возможны, типа Филиппа II испанского или Николая I всероссийского, в которых самые лучшие и самые худшие элементы человеческой природы сочетались, чтобы сделать из них бич Божий. Чем учение Жозефа де Мэстра было для Николая I, тем было учение славянофилов для Александра Ш. Оно сделало из него фанатика самодержавия. Когда в 1879 и 1880 годах, революционное движение приняло угрожающие размеры, цесаревич Александр склонялся к беспощадному подавлению. Он сыграл бы роль герцога Альбы, если бы отец позволил ему это.

Мне рассказывали о маленьком происшествии, случившемся в 1878 г., вскоре после казни Мартына Ковальского, революционера, который обвинялся в вооруженном сопротивлении в Одессе, был судим военным судом и расстрелян в августе 1878 г. Генерал Гейнс, который был градоначальником Одессы и должен был руководить казнью, подал в отставку и поехал в Петербург, чтобы лично вручить ее. Он был честный человек и верный и преданный слуга царю, такой, каких мало среди русских чиновников. Целью его приезда в Петербург было искать аудиенции у царя и оказать ему величайшую услугу, какую подданный может оказать своему государю: сказать ему смело правду о положении дел в России. Ему не удалось получить аудиенции у царя, но он получил возможность говорить с цесаревичем, и ему он излил свои верноподданнические и патриотические мнения о невозможности подавления одною силою движения, которое имеет за собою идею, и о фатальных последствиях, которые политика подавления может принести государству и особе государя.

«Когда судьи, которые произносят смертный приговор, офицер, командующий солдатами, которые должны привести его в исполнение, и сами солдаты бледны, как смерть, это значит, что что-то неладно в системе, требующей этой казни».

Цесаревич слушал, не говоря ни слова, с тупым выражением на толстом лице.

– Вы хотите сказать, что царь должен бы был сделать уступки своим врагам? – сказал он.

– Не своим врагам, а стране, которая с ним не ссорится, – ответил генерал.

Тут цесаревич встал, положил руку, которая, по слухам, могла разгибать подкову, на плечо Гейнса, схватил его за плечо и вытолкал вон из комнаты. Это было все, что генерал получил за свои старания, если не считать синяков от пальцев цесаревича, которые несколько дней оставались у него на плече.

Он показал их своему брату, передав ему, что, оставляя дворец, он сказал себе, что надежды на уступки нет, по крайней мере до третьего царствования. Генерал Гейнс теперь умер, так что можно рассказать эту историю, не совершая нескромности.

<<1 2 3 >>

На страницу:

Перейти

2 из 3