Кровавый рассвет

Я плотнее запахнула плащ и свернула в переулок, ведущий прочь от рыночного шума, туда, где меня уже ждали трое в чёрном с серебряной окантовкой.

__________________

Пять лет назад Нижние ярусы выглядели иначе — или, может быть, это я смотрела на них другими глазами. Тогда я не была учительницей. Тогда у меня было другое имя, которое я не произносила вслух с того самого дня, как поднялась наверх в последний раз, покрытая чужой кровью и обещаниями, которые не собиралась сдерживать.

Воспоминание пришло само, без спроса, пока я шла по узкому переулку в сторону границы Среднего яруса — так всегда бывает с воспоминаниями, которые ты пытаешься держать взаперти. Они находят щель и просачиваются, когда ты меньше всего этого ждёшь.

Я помнила запах Сердцевины — густой, металлический, почти сладкий, настолько плотный, что его можно было почувствовать на языке. Помнила пульсацию озера крови под сводами пещеры, ритмичную, живую, как биение какого-то невообразимо огромного сердца, застрявшего в теле земли. Помнила фанатиков в костяных хижинах, их пустые глаза, обращённые к озеру с той верой, которая уже давно перестала быть верой и превратилась в нечто более голодное.

И помнила ту ночь, когда всё изменилось. Ночь, после которой моя кровь перестала светиться.

Я тряхнула головой, отгоняя воспоминание обратно в ту темноту, откуда оно выползло. Не время. Ещё не время.

Но воспоминание не желало отступать так просто.

Нам было пятеро тогда. Пятеро, спустившихся в Нижние ярусы за тем, что молодость называет справедливостью, а опыт — глупостью. Мы искали ребёнка — не так уж отличалось от того, что мне предстояло сейчас, если вдуматься, — украденного Железными Пауками для каких-то своих целей, понять которые не удавалось никому из живых. Мы нашли кокон раньше, чем нашли самого ребёнка, и я до сих пор помню звук, с которым рвётся ржавая паутина, когда её режешь ножом, — тонкий, почти музыкальный визг металла о металл.

Ребёнок был жив. Едва. Мы вынесли его на себе через три яруса тоннелей, отбиваясь от того, что вылезало из темноты каждый раз, стоило фонарям начать тускнеть. Кэйн погиб на втором ярусе — Красные Волки взяли его первым, потому что он был самым медленным, и никто из нас не смог обернуться достаточно быстро, чтобы что-то изменить. Я до сих пор слышу тот звук — не крик даже, а хруст, с которым челюсти волка сомкнулись у него на бедре, и то, как он ещё пытался ползти, пока не перестал. Мы не остановились. Не могли. Сола погибла у самой Сердцевины, там, где озеро крови пульсирует под сводами пещеры, как чудовищное сердце, вросшее в камень, — я до сих пор не знаю, что именно её забрало, только помню её крик, оборвавшийся так резко, что тишина после него показалась мне оглушительнее любого звука, и то, как на месте, где она стояла, не осталось ничего, кроме мокрого пятна на камне, которое я потом ещё долго не могла забыть, оттирая с сапог.

Мы остались вдвоём — я и человек, чьё имя я запретила себе произносить с того самого дня. Мы донесли ребёнка до выхода. И там, у самого порога между тьмой и светом, случилось то, из-за чего моя кровь перестала светиться.

Дальше воспоминание не шло — я не позволяла ему идти дальше, натягивая внутреннюю узду с той же силой, с какой натягивала капюшон на лицо. Некоторые двери в памяти нужно держать закрытыми не потому, что забытое за ними безопасно забыть, а потому что открыть их сейчас, на пороге нового спуска, значило потерять контроль над собой ещё до того, как я успею спуститься хотя бы на один ярус.

Пять лет — это не так уж много времени, если считать его в ударах сердца, которое так и не научилось биться спокойно с той ночи. И это очень, очень много времени, если считать его в количестве раз, когда ты просыпаешься от собственного крика и убеждаешь себя, что никто в соседней комнате его не услышал — а если и услышал, то предпочёл сделать вид, что не слышал, потому что в этом городе так живут все.

Дорога вниз всегда начинается с дороги назад — назад, в те места разума, которые ты запираешь на замок именно для того, чтобы они не мешали тебе жить дальше. Проблема в том, что замки, как и клятвы, не всегда выдерживают, когда ты снова приближаешься к порогу того, что они должны были держать взаперти.

__________________

У ворот школы меня уже ждали. Я увидела их издалека — три силуэта в чёрном с серебряной окантовкой, цвета клана Первой Крови, выделяющиеся на фоне серых, потрескавшихся стен, как три яркие ноты посреди унылой мелодии.

Двое мужчин и женщина. Все трое держались с той особой выправкой, которая отличает профессиональных охранников от простых наёмников — спина прямая, руки свободны, взгляд постоянно скользит по сторонам, никогда не задерживаясь на одной точке дольше пары секунд.

Старший из мужчин шагнул вперёд, когда я подошла. Высокий, с рубцом через всю щёку — старым, судя по тому, как гладко зарубцевалась ткань, — и глазами человека, который давно перестал удивляться происходящему в этом городе.

— Учительница? — спросил он, не скрывая сомнения в голосе. Взгляд его скользнул по моей фигуре — по плащу, по ножнам на бёдрах, — и сомнение в его глазах сменилось чем-то более сложным.

— Аулерия, — сказала я. — И да, я в курсе, как это выглядит.Он окинул меня взглядом ещё раз, медленнее. Задержался на ножах. Хмыкнул — то ли одобрительно, то ли нет, я так и не поняла.

— Кассий, — представился он наконец, коротко кивнув. — Это Тэя, — женщина рядом с ним склонила голову, не отрывая от меня внимательного, изучающего взгляда, — и Ромм. — Второй мужчина, моложе, с настороженным лицом человека, которому явно не нравилась вся эта затея, буркнул что-то в знак приветствия. — Мы проводим вас до входа в Нижние ярусы. Дальше — сама.

— Дальше одна, — повторила я. — Хорошо хоть кто-то в этом городе честен.

Тэя, невысокая, с коротко остриженными тёмными волосами и внимательными светящимися глазами — светящимися ярче, чем у большинства чистокровных, которых я видела, — шагнула ближе, будто хотела разглядеть меня получше, прежде чем доверить нечто важное.

— Мальчик — единственный наследник рода, — сказала она. Голос ровный, отработанный, как у человека, привыкшего скрывать эмоции за профессиональной сдержанностью. — Найдите его. Живым.

В её голосе не было угрозы. Было хуже — тщательно упрятанное отчаяние, то самое, которое проступает не в словах, а в едва заметном напряжении вокруг глаз, в том, как крепко сжаты пальцы, спрятанные за спиной.

— А если не смогу? — спросила я тихо.

Никто не ответил. Молчание затянулось настолько, что стало почти физически ощутимым — как ещё одна фигура, вставшая рядом с нами в этом коротком, неловком кругу.

Наконец Кассий заговорил, будто через силу.

— Тогда клан узнает, что мы сделали всё возможное. Это единственное, что от нас требуется.

— Удобная философия, — заметила я.

— Единственная, которая позволяет спать по ночам, — ответил он без тени иронии.

Мы пошли вместе — четверо, растянувшиеся неровной цепочкой вдоль узкой улицы, ведущей к границе Среднего яруса. Ромм держался чуть позади, то и дело оглядываясь через плечо — привычка человека, которому доводилось терять кого-то в толпе и который с тех пор не доверяет спокойным улицам.

— Как он выглядел? — спросила я, чтобы заполнить тишину, которая начинала давить сильнее, чем мне хотелось признавать. — Лиан.

— Маленький, — сказала Тэя после паузы. — Для своего возраста. Тихий. Слишком тихий для ребёнка из Первой Крови — обычно в этом клане детей учат говорить громко и уверенно с самого рождения.

— Он что-нибудь говорил перед тем, как уйти? Кому-нибудь?

Кассий и Тэя переглянулись — быстро, почти незаметно, но я это увидела.

— Он сказал охране, что ему нужно кое-что найти, — произнёс наконец Кассий. — И что это касается только его.

— И вы позволили десятилетнему ребёнку спуститься в Нижние ярусы в одиночку из-за фразы «это касается только меня»?

— У него была печать старейшин, — тихо сказала Тэя, и в этих словах прозвучало нечто, чего она явно не хотела произносить вслух. — Печать, дающая право на самостоятельные решения. Такую получают не раньше шестнадцати. Обычно.

Я остановилась.

— Хочешь сказать, что десятилетний ребёнок получил право взрослого мага на автономные решения?

— Хочу сказать, — Тэя посмотрела на меня прямо, впервые за весь разговор без своей профессиональной маски, — что в Первой Крови начали происходить вещи, которых никто из нас не понимает. И мальчик — не первый, кто исчез в последние месяцы.

Это она не должна была мне говорить. Я видела это по тому, как быстро Кассий бросил на неё предупреждающий взгляд.

— Кто ещё? — спросила я.

— Это не имеет отношения к вашей задаче, — отрезал Кассий, ускоряя шаг.

Имело. Я была уверена, что имело — но давить сейчас, посреди улицы, среди чужих ушей, не было смысла. Некоторые вопросы лучше задавать там, где никто, кроме собеседника, не может услышать ответ.

Ромм, до этого молчавший, вдруг заговорил — тихо, будто сам не был уверен, что имеет право произносить это вслух.

— Три месяца назад пропала дочь Советника Эйра. Ей было четырнадцать. — Он не смотрел ни на кого из нас, глядя прямо перед собой, на растрескавшуюся мостовую. — А два месяца назад — племянник главы клана Западной Ветви. Двенадцать лет. Оба раза говорили одно и то же: ребёнок ушёл сам, никого не предупредив, и никто из охраны не смог его остановить.

— Их нашли? — спросила я.роМолчание было достаточным ответом.

— Ромм, — снова одернул его Кассий, но на этот раз в его голосе было меньше злости и больше усталости, будто он и сам устал делать вид, что подобное молчание может продолжаться бесконечно.

— Она должна знать, что ищет, — тихо сказал Ромм, впервые за весь разговор глядя мне прямо в глаза. — Если это не просто заблудившийся мальчишка.

— А что, по-твоему, это такое? — спросила я.

Он не ответил сразу. Просто пожал плечами — жест человека, у которого накопилось слишком много вопросов и слишком мало ответов, чтобы формулировать что-то определённое вслух.

_________________

Гарр ждал у границы Среднего яруса, там, где начиналась узкая, давно заброшенная улица, ведущая к старой трубопроводной станции. Он выглядел старше, чем утром — или, может быть, дневной свет, процеженный через смог, был особенно не милосерден к морщинам на его лице.

Он молча кивнул сопровождающим, которые остановились чуть поодаль, давая нам пространство для разговора, который явно не предназначался для их ушей.

— Ты собралась быстрее, чем я думал, — сказал он.

— У меня было мало вещей, которые стоило собирать.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было настоящего веселья.

— Ты всегда так говоришь. Не думаю, что когда-нибудь в это поверю.

Он протянул мне небольшой свёрток — тяжелее, чем можно было ожидать по размеру.

— Что это?— Еда на два дня. Сухой паёк, ничего особенного. И это.

Он вложил мне в руку тонкую металлическую пластину с выгравированными символами — тускло поблёскивающую даже в багровом свете, будто сделанную из металла, который отражал свет иначе, чем остальной мир вокруг.

— Пропуск через посты Ордена, — пояснил он, увидев вопрос в моих глазах. — На случай, если те попадутся на пути. Хотя будем надеяться, что не попадутся.

— Ты же говорил, у школы нет связей с Орденом, — прищурилась я, вертя пластину в пальцах.

— У школы — нет, — Гарр не отвёл взгляда, хотя что-то в его лице напряглось, как всегда бывало, когда он подходил к границе того, что предпочитал не обсуждать. — У меня есть.

— Откуда?

— Есть вещи, Аулерия, которые лучше не знать, — сказал он мягко, почти по-отечески, хотя между нами никогда не было ничего похожего на родственную близость. — Так безопаснее для нас обоих.

Я хотела надавить, но остановила себя. Некоторые двери действительно лучше не открывать — особенно когда за одной из них может скрываться причина, по которой директор захудалой школы на окраине Рана вообще знает о моём существовании и о том, что я умею делать руками помимо преподавания.

— Аулерия, — произнёс он, когда я уже собиралась повернуться к сопровождающим. Что-то в его голосе заставило меня остановиться и посмотреть на него внимательнее. — Что бы ты там ни встретила… ты не обязана быть той, кем была тогда.

— Именно этого я и боюсь, — ответила я, не отводя взгляда.

Он не улыбнулся в ответ, не кивнул ободряюще, как делают люди, которые верят, что всё закончится хорошо. Просто смотрел — долго, слишком долго, дольше, чем нужно для обычного прощания. Так смотрят на то, что видят в последний раз, но ещё не готовы признать это вслух. Потом отвернулся первым — не я, он, — и пошёл прочь, ссутулившись сильнее, чем шёл сюда, будто оставил на этой улице что-то из себя самого и не собирался забирать это назад.

Я смотрела ему вслед, пока сопровождающие терпеливо ждали в паре шагов от меня. Он не обернулся ни разу.

Я повернулась и пошла дальше, к люку, который ждал меня уже пять лет.

________________

Лестница оказалась длиннее, чем я помнила. Или, может быть, память, как и всё остальное в этом городе, со временем ржавеет и укорачивается, оставляя только самые острые края того, что было на самом деле.

Крышка люка захлопнулась надо мной раньше, чем я успела спуститься на десяток ступеней — не по чьей-то злой воле, а просто под собственной тяжестью, потерявшей равновесие на изношенных петлях. Звук получился глухим, окончательным, будто сама Рана закрыла за мной дверь и вежливо, без злорадства, дала понять, что путь назад теперь чуть сложнее, чем путь вперёд.

Багровый свет фонаря выхватывал из темноты не больше двух ступеней впереди и позади меня — остальное тонуло в той самой плотной, почти осязаемой черноте, которая не подчинялась обычным законам света и тени. Я слышала собственное дыхание, отражённое от стен узкой шахты, и звук капель, падающих куда-то далеко внизу с равномерностью метронома, отсчитывающего время, которого у меня, возможно, было не так уж много.

Ступени были металлическими, покрытыми той же ржавчиной, что и всё вокруг, — местами настолько выточенными, что я предпочитала держаться ближе к стене, проверяя каждую новую ступень весом тела, прежде чем перенести на неё вторую ногу. Однажды оступиться здесь означало не просто упасть — это означало упасть в темноту, глубину которой я не знала и знать не хотела.роЗапах усиливался с каждым метром вниз. Железо, сырость, плесень — и та самая сладковатая нота, тонкая, почти неощутимая на поверхности, но становящаяся всё отчётливее по мере того, как я приближалась к тому, что местные называли просто Низом, без затей, без метафор, потому что метафоры здесь были роскошью тех, кто никогда сюда не спускался.

Где-то далеко, за пределами досягаемости моего слабого фонаря, что-то шевельнулось — тихий, едва различимый звук, больше похожий на смещение воздуха, чем на настоящее движение. Я замерла, положив ладонь на рукоять ножа под плащом, и прислушалась. Звук не повторился.роМожет быть, крыса. Может быть, что-то менее безобидное, решившее, что новый источник тепла и запаха ещё не стоит внимания. Я знала слишком много о том, что живёт в этой темноте, чтобы позволить себе облегчённо выдохнуть, но знала и достаточно, чтобы не терять времени на пустые страхи там, где было место страхам настоящим.

Я продолжила спуск.

Ступени вывели меня на узкую металлическую площадку, огороженную ржавыми перилами, за которыми не было ничего, кроме темноты, уходящей вниз ещё на добрый десяток метров. Отсюда начинался горизонтальный тоннель — старая труба, достаточно широкая, чтобы в ней мог выпрямиться в полный рост даже Каменный, если бы кому-то из Каменных вообще пришло в голову спускаться в подобные места.

Я остановилась на площадке и позволила себе секунду — всего одну, — чтобы прислушаться к себе самой, а не к темноте вокруг.

Пять лет назад отсюда начинался путь, который забрал у меня двоих друзей, часть моей крови и всё, что я знала о себе до той ночи. Сегодня отсюда начинался путь за чужим ребёнком, чьё лицо я даже не видела, но чьё исчезновение почему-то ощущалось не как случайность, а как нить, протянутая из прошлого в настоящее — нить, конец которой я пока не могла разглядеть, но чувствовала её натяжение так же ясно, как чувствовала вес ножей на бёдрах.

Я подняла фонарь чуть выше, осветив вход в тоннель, — и шагнула в него, оставляя позади последний отблеск багрового неба, просачивавшегося сквозь щели закрытого люка где-то далеко наверху.

Впереди была только темнота, запах крови и памяти, и та часть меня, которую я так долго и так безуспешно пыталась похоронить.

Она уже ждала меня там. Она всегда меня там ждала.

Тоннель поглотил свет люка полностью — теперь единственным источником освещения оставался тусклый багровый фонарь в моей руке, отбрасывающий на изогнутые стены трубы длинные, дрожащие тени, будто сами стены дышали в такт моим шагам. Под ногами хлюпало — тонкий слой то ли воды, то ли чего-то более густого, стекавшего откуда-то сверху по трещинам в металле.

Я считала шаги — не потому, что это было нужно, а потому, что счёт помогал удерживать мысли на чём-то простом, конкретном, вместо того чтобы позволить им соскальзывать обратно к той ночи пятилетней давности, которую я так старательно держала взаперти всю дорогу сюда.

Тридцать шесть. Тридцать семь.

Где-то впереди труба разветвлялась — я помнила это разветвление, помнила его слишком хорошо, чтобы спутать с чем-то другим. Налево вёл путь к старым жилым секторам, давно заброшенным теми немногими, кто когда-то пытался обустроить здесь подобие дома. Направо — к Сердцевине, туда, куда, по словам Гарра, в последний раз видели Лиана.

Я остановилась на развилке и подняла фонарь выше, вглядываясь в темноту правого прохода. Кристалл едва разгонял мрак на пару метров вперёд, но и этого хватило, чтобы разглядеть на пыльном полу — там, где пыль пятилетием лежала нетронутой — цепочку маленьких следов, ведущих именно туда, куда я и предполагала.

Следы ребёнка. Свежие, судя по чёткости отпечатков.

Я опустилась на корточки, рассматривая их внимательнее. Шаг ровный, уверенный — не шаг заблудившегося или испуганного ребёнка, а шаг того, кто точно знает, куда идёт. Это тревожило меня больше, чем если бы следы петляли в панике.

Дети из чистокровных кланов не ходят такой походкой без причины.

Рядом со следами, чуть в стороне, на полу лежало что-то ещё. Я поднесла фонарь ближе. Перо — не птичье, слишком плотное, слишком тяжёлое на вид, с металлическим отливом на изломе, будто вырванное из чего-то, что не должно было иметь перьев вовсе. Оно не пахло ничем живым. И оно не принадлежало ни одному существу, которое я знала по именам пять лет назад.

Я не тронула его. Некоторые вещи лучше оставлять там, где их нашёл.рооооДальше в темноте, там, куда уходили следы, я заметила ещё кое-что — тёмное пятно на стене трубы, слишком высоко для ребёнка, слишком низко для того, чтобы быть случайным потоком воды. Я подняла фонарь. Пятно оказалось старым, засохшим, растрескавшимся по краям — кровь, оставленная здесь не сегодня и даже не в этом месяце. Под ним, на полу, лежала маленькая туфля, детская, наполовину занесённая пылью, будто пролежала здесь достаточно долго, чтобы город успел забыть о том, кому она принадлежала.

Я не знала, чья она. Не позволила себе думать об этом дольше пары секунд.

Причина, по которой сюда шёл Лиан, судя по всему, ждала где-то впереди, в темноте, которая с каждым моим шагом становилась всё гуще и всё более знакомой.

Я поднялась, поправила фонарь и шагнула на правую тропу — ту самую, что вела к Сердцевине, к месту, которое пять лет назад забрало у меня почти всё, что я тогда была.

Где-то далеко впереди, в глубине тоннеля, донёсся звук — низкий, протяжный, больше похожий на дыхание чего-то огромного, чем на вой. Он стих так же внезапно, как начался. Я не остановилась. Останавливаться здесь означало дать темноте время подумать о тебе.

Назад из этой темноты я вернусь другой, если вообще вернусь. Прежняя Аулерия уже сейчас истончалась с каждым шагом, растворяясь в запахе крови и ржавчины, и я не была уверена, что от неё вообще что-то останется к тому моменту, когда — если — я снова увижу багровое небо над Раной. А может быть, там, внизу, меня и не ждало ничего, кроме того, чем я была на самом деле всё это время, пока притворялась учительницей с мелом в руках.

________________

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ.